и без того от нашего утреннего парадного вида ничего не осталось.
— Я так, бывало, копеек по двадцать насобирывала, — чмокая сладкими губами, хвасталась Ленка. — Завтра еще сходим… Ты не трусь, — добавила она, заметив мою кислую физиономию, — даже если поймают, ничего не сделают, постращают и отпустят.
Мороженое было съедено, дождик закапал чаще, мне стало совсем печально.
— А у тебя есть папа? — спросила я вдруг у Ленки.
— Есть. А что?
— Где он работает?
— А, в милиции, — отмахнулась подружка.
— Так вот почему ты не боишься попасться! Тебе папа поможет. А если я попадусь — меня никто не спасет!
Я слезла со скамейки.
— Ты извини. Но я не буду с тобой дружить…
— Очень-то надо! — скривилась Ленка. — Топай отсюда, трусиха!
Славный праздничный день заканчивался как-то нехорошо.
Я тихо плелась по скверу в сторону дома. Подружка меня не догоняла. Значит — все…
Решение это я приняла легко, но вот жить с ним не смогла.
Очень скоро в большом нашем первом классе ученики разбились по группам. Девочки-отличницы воротили нос от нас, середнячков. Они, словно благородные рыбины, самовлюбленно плавали по коридорам школы. С другими тоже как-то не клеилось: или в школу не по пути, или семейный статус «не позволял», а, может, и оттого, что была я большая, далеко не худенькая, и меня частенько обидно обзывали «мясожиртрестом», девчонкам я не нравилась. Потому и пришлось мне вновь прибиться к Ленке, оказавшейся самой простой и доступной из всех моих одноклассниц. Со временем я даже перестала замечать, как легко она втягивала меня в свои затеи и авантюры, не обращая внимания на мою зыбкую правильность.
— Перестань ты дуться, Васька! — уговаривала она меня, не больно щипала, щекотала, заставляя улыбнуться.
И я сдавалась.
— Давай дружить…
Фотография, на которой я есть
В тот день, когда мои одноклассники стали октябрятами, я хворала, и потому торжественной обстановки и бравурных речей не слышала. Свою звездочку получила, как только выздоровела. Зато фотографироваться в честь огромного события мне повезло вместе со всеми.
Накануне похода в фотосалон, во всех семьях моих одноклассников создалась напряженная обстановка. Матери тщательно отпаривали брюки, разглаживали белые рубашки, передники и банты, пришивали к формам свежие воротнички и манжеты. Девчонки же закатывали истерики по поводу завтрашних причесок: заплетать ли простые косички или изобразить что-то вроде «корзиночек» и «баранок».
А у нас дома не оказалось свежих воротничков, и тогда мама за один скрип решила научить меня кипятить, стирать и гладить. Под ее чутким руководством грязные воротнички и манжеты я сложила в специальную кастрюльку, всыпала туда же указанное количество порошка, залила водой и водрузила на огонь. Дальнейшая моя задача заключалась в том, чтобы не уплавить это варево на плиту.
Через полторы минуты мне надоело ждать, когда же воротнички закипят, и я увлеклась поиском сладостей. Вазочка с черничным вареньем в буфете как будто только меня и ждала. Я запустила в нее палец и в этот момент услышала за спиной шипение, которое могло означать лишь одно: воротнички уплавлены. Накапав на буфет варенье, облизывая на ходу палец, я бросилась дуть на пенное облако, поднявшееся над кастрюлькой. Оно недовольно осело, но огонь уже залило убежавшей водой, запахло газом, и мама это все видела. Она выпроводила меня с кухни, вытерла плиту и продолжила кипячение сама.
Полоскать воротнички пришлось все-таки мне, это я сделала без особых приключений, если не считать забрызганных стен и лужи на полу в ванной.
Однако самый ответственный момент — глажение — был еще впереди.
— Мамулечка, может, ты сама? — подлизывалась я.
— Мне некогда, а ты уже взрослая, сама справишься, — непреклонно отвечала мама, занятая своими бумагами. — Я буду рядышком и подскажу, что к чему.
Я расстелила в комнате на столе детское одеяло, на него положила простынку, потом достала из кучи отжатых белых тряпочек первую, аккуратно расправила ее, затаила дыхание и медленно-медленно провела по ней утюгом. Влажная манжета пыхнула и разгладилась. Это оказалось вовсе не трудно и даже весело. Я прижимала раскаленную подошву утюга к манжете или воротничку, они пыхали и разглаживались. Я искоса довольно поглядывала на маму, она делала вид, что очень занята своими бумагами, но улыбалась хитро.
Оставалось две манжеты, я до того освоилась, что стала отвлекаться на телевизор, в котором начинались «Спокойной ночи малыши!». Хрюша вредничал, Степашка стыдил Хрюшу, а мудрый Филя учил всех жить.
Я занесла над воротничком утюг и… поставила его на свою руку.
Вопль мой слышали если не в Москве, то в Ярославле точно.
Мама просто побелела, не зная за что схватиться, потащила меня в ванную, чтобы сунуть мою обожженную руку под холодную воду. Я так упиралась и блажила, что она сбилась с пути и повела меня на кухню, отыскала в холодильнике сало, намазала мою пострадавшую ладонь. Холодный жир поначалу быстро унял боль и жжение, я успокоилась, даже захихикала:
— Как же я теперь фотографироваться буду?!
— Можно подумать твою раненую руку крупным планом станут снимать! — усмехнулась мама.
Но тут боль возобновилась, я заплакала уже не столько от нее, сколько от прошедшего испуга и усталости. Ожог на тыльной стороне ладони был не такой уж и страшный, видимо я сию же секунду сбросила с нее утюг, не дав коже прикипеть, но красное пятно с белым рубчиком саднило.
— Ложись-ка ты спать, пострадавшая, — сказала мама, вытирая мои слезы.
— Боли-ит! — всхлипнула я.
— Зато тебя можно поздравить с боевым крещением. Не плачь, а то глаза будут красные и лицо опухшее.
Мама сама разложила мне кресло, устелила постель, я забралась под одеяло успокоенная и скоро заснула.
Однако фотография все-таки вышла неудачной. Не помню, что уж происходило тогда в фотоателье: фотограф ли попался нервный, или детки никак не хотели слушаться учительницы и соглашаться с создававшейся фотокомпозицией. Может, и я сама из-за вечернего приключения закапризничала, но только вместо того, чтобы поставить в заднем ряду среди рослых крупных ребят, меня усадили в переднем — с карапузами; и выгляжу я на этой фотографии, как слоненок, забравшийся в крольчатник. Этот массовый портрет новоиспеченных октябрят и по сей день вызывает усмешки и недоумение всех, кто его видит.
Уж лучше бы я заболела в тот день, и на память осталась фотография, на которой меня нет…
Клептомания
И дернул же меня черт сказать тогда маме, что я хочу играть на пианино! Это девчонки показали мне, как «Собачий вальс» пробрякать, я и пробрякала на свою голову. Мама обрадовалась и сказала, что у меня абсолютный слух. А
