смеялись и гнулись от смеха колосьями на жарком ветру.
Так они обошли город и снова оказались у Аниного автомобиля.
– Едем к маме? – с надеждой спросила Лена.
– Едем, едем! – Аня запрыгнула на водительское сиденье с видом решительной амазонки. Но как только тело ее коснулось кресла, она обмякла. Лена тоже уселась и почувствовала, что сиденье отняло у нее все силы. Она откинулась на спинку, прижимая к себе плюшевую мокрицу, и прикрыла глаза.
– Давай передохнем немного… – сонно предложила она.
– Да… давай… – пробормотала Аня.
И они уснули глубоким и крепким детским сном, постепенно сползая на бок и ища каждая плеча подруги, чтобы положить на него свою тяжелую голову.
Вавилонская блудница
…и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным.
Откр. 17:5
Говорят, вавилонская блудница – это на самом деле город. Женщина, сидящая на звере с семью головами, держит чашу, наполненную блудодействами своими. И женщина эта – Вавилон старинный, великая шлюха истории – так она велика, что есть в ней и стены, и люди, и колодцы, и болезни. А среди всего этого течет, ползет и млеет на коже испарина всех возможных грехов.
Еще говорят, что прообразом вавилонской блудницы стала царица-нимфоманка, которая по ночам сбегала с царского ложа в публичные дома и отдавалась всем подряд, чтобы насытить телесный голод. Под утро публичный дом закрывался, а она все еще не была сыта. Женщина, полная бездонного нервного желания, ставшая лицом и именем порока. Звали ее Валерия Мессалина. Ее казнили в 48 году нашей эры, точная причина казни неизвестна.
Интересен конструкт греха. Люди обороняются, защищаются от несчастья, которое наблюдают со стороны или испытывают сами. Предостерегая самих себя и ближних от повторений, они попадают в ловушку. Ничего в нашем мире не происходит заново. Все происходит вновь. Помпеи наказаны. Пал Рим. И вот уже несколько столетий миф владеет нами. Мы все думаем, что мы в Риме. Или в Помпеях. Бросьте. Мы уже давно – в Москве. Она-то уж точно. Хотя ей бы больше хотелось сгореть в Помпеях. Каждый раз, когда она сверху водит туда-сюда бедрами, ей представляется, как ее накрывает одеялом из лавы. Так она и замирает, бешено крича, превращается в статую, застывает-истлевает в веках на чьем-то опавшем от боли и смерти члене. И что величие ее свободы рассекает эти века острым своим лезвием. Ей нравится апокалипсис. В христианской культуре погибель всегда восходит не к страданию, а к удовольствию. Будет страдать блудница за все свои радости, когда настанет долгожданный конец света. Но это когда еще будет… Тогда уже и бог станет другим.
Началось все так. Утро было раннее. Ей было лет пять, она не помнила точно. Все в деревне спали, ночью была хорошая, добрая гулянка по случаю тетиной свадьбы – та выходила замуж в восемнадцать. Ляля выбралась из-под маминой руки, выпуталась из пододеяльника, сползла на пол. Все спали вповалку на надувных матрасах, на печи, на железных скрипучих кроватях. Стараясь никого не разбудить, она вышла из комнаты в кухню. Ей хотелось пить. На столе росла горка из полупустых бокалов, стаканов и тарелок. В одном стакане было налито что-то прозрачное. Ляля отхлебнула, и оказалось ужасно горько, до боли, до слезы жгуче. Она сплюнула обратно вместе с мутной слюной.
Ей и нравилось и не нравилось быть утром вот так – совсем одной. Вроде бы вот она, свобода – иди куда хочешь гулять, или ешь конфеты, или, не знаю, ройся в чужих вещах без зазрения совести. Но что-то в этой сонной тягомотине, когда еще все взрослые пахнут пьяным, тяжело дышат, храпят, очень одинокое есть. О прогулках и невинном воровстве конфетном хочется рассказать маме и далеко идти в сумерках по туману страшно и комарно. Поэтому Ляля пошла в сени посмотреть на подарки. Их, как она запомнила, вчера в начале вечера свалили там на стол под бечевками, на которых бабушка сушит травы.
На столе было много посуды в картонных коробках. Красивые, наверное, бокалы – Ляля не умела оценить. Полотенца, тряпки какие-то и стопка книжек. На вершине стопки – несколько книг в мягких обложках. А внизу, одна огромная – большая-пребольшая, как фундамент башни Вавилонской. Ляля видела такие книги, детские. Они всегда с картинками. Ляля кое-как вытащила ее из-под других томиков, и башня покосилась, едва не рухнув. Девочка уселась на пол, положив себе тяжеленный талмуд на ноги. Корешок давил ей на ляжки и оставлял красные вмятины, но она уже не замечала. Так вдруг увлекла ее позолоченная вязь на обложке, в изгибах которой проступали странно изогнутые силуэты человеческих фигур. Она гладила объемные косы сплетенных воедино тел и по слогам читала единственное слово: ка-ма-сут-ра. Камасутра. Слово незнакомое, странное, немного даже звенящее. Оно обозначало что-то необыкновенное, это Ляля почувствовала.
Она раскрыла книгу на середине. Перед ней бабочкиными крыльями распахнулся разворот с двумя людьми – мужчиной и женщиной. У женщины были длинные черные волосы, а у мужчины – короткие русые. Тела их были голы и розоваты, как у ангелов с музейного потолка, и принимали странное положение. Мужчина стоял и держал женщину на весу, прижимая к себе. Она же обхватывала его руками и ногами, но смотрела почему-то на Лялю, а не на мужчину. На лице у нее застыла томная полуулыбка, призывавшая к непонятному действию. Ее размазанное по странице тело было так непохоже на Лялино, чем-то напоминало мамино, но тоже отдаленно. Блестящее, сияющее, заговорческое, длинное и пахнущее свежей краской. Это было тело, в своем изгибе чувствовавшее надсадную власть удовольствия. Ляля перелистнула. Те же мужчина и женщина, но уже по-другому. Они на кровати с бордовым балдахином, и снова на переднем плане ее лицо. Она смотрит, все так же коварно улыбаясь, опираясь на локти, а ее попа приподнимается позади. Ладони мужчины сжимают этот круглый зад. Он слегка откинул голову, глаза его прикрыты, но полуоткрыт рот. Торс его напряжен и рельефен. Ляля понимает, что ему приятно. Ей почему-то тоже становится приятно. Она листает дальше. На каждом развороте раскрасневшаяся пара принимает новую позу. Их руки и ноги словно на шарнирах, выгибаются в разные стороны, а вот зоны таза – там, откуда, как знает Ляля, писают, все время прижаты друг к другу. Кажется, именно в этом заключена причина их румянца, запрокинутых голов и коварных улыбок. Широкая
