кровать, красные стены, золотые львы, змеи и павлины, расписные вазы, колонны, леопардовая шкура разбросаны по страницам. Она никогда не видела таких комнат. Она никогда не видела, чтобы мужчина и женщина могли так долго быть наедине – страница за страницей. Ляля увлекается не на шутку, Ляля забывает обо всем. Ей как-то вдруг становится тепло, она соображает, что скоро вырастет и станет такой же гладкой, как эта прекрасная голая женщина. У нее тоже будут волосы до попы, лоснящиеся, прямые, и большие губы, и длинные-длинные ресницы. У нее тоже будет мужчина и золотой лев у кровати, и мужчина будет сажать Лялю на голову этому льву и гладить ее груди, которые обязательно вырастут. Ляля начинает чаще дышать и внимательней рассматривать страницы. Она не слышит, что кто-то заходит в сени, подкрадывается к ней со спины, замирает на мгновение, а потом резко одной рукой выхватывает книгу. Ляля оборачивается, ошарашенная, и видит бабушку с красным лицом. Только вот оно не такое, как у той голой женщины. Это лицо намного-намного страшнее.
Ляля машинально тянет руки за книгой. Она и не думает, что сделала что-то плохое. Но бабушка набирает воздуха в легкие, а это значит, что сейчас она будет кричать. И действительно, глубоко вдохнув, она сотрясает воздух узких сеней так, что засушенные травы начинают колыхаться туда-сюда:
– Ты! Что! Тут! Делаешь!
Ляля поджимает подбородок:
– Читаю…
– Кто тебе разрешил это читать?
– Никто…
– Пока все спали, да?! Решила тут?!
– Чего… – не понимает девочка. Она боится бабушку, потому что никогда не знает, что станет причиной следующей вспышки ее страшного темного гнева, принимающего самые разные формы. В прошлый раз, а было это пару дней назад, бабушка раскричалась, пропалывая сорняки на грядке с клубникой. Рядом никого не было, а Ляля сидела в своем штабе под смородиновым кустом и оттуда обозревала просторы. Она видела, как бабушка бормотала что-то себе под нос, губы у нее, как губка для посуды, сжимались и разжимались. А потом взяла и давай бить по земле руками и кричать, и вырывать сорняки вместе в землей и с усами клубники, и разбрасывать их по сторонам. А потом так же резко бабушка успокоилась.
– Шлюха, блядь, маленькая! – теперь бабушка разворачивается и, громко топая, идет в кухню. Ляля догадывается, что ей сказали обидное, но все равно бежит, след в след ступая. Ей хочется до конца разобраться, что же она сделала не так. И может быть, книгу еще можно спасти…
Бабушка нервно, дрожащими руками открывает заслонку печи и кидает туда «Камасутру». Потом берет спичечный коробок, зажигает одну спичку – чирк, – та тухнет от сквозняка. Второй раз – чирк, – снова тухнет. На третий раз ей удается спрятать язычок пламени в печь.
– Зажигайся, блядь! – кричит она в печной свод, сминает обрывок газеты, сует внутрь, потом еще и еще. Потом еще спичку. Все это время женщина сотрясается от гнева, на ней исходит волнами плохо застегнутый халат.
– Баааа! Ты зачем… – Ляля вертится за спиной бабушки, пытаясь разглядеть в вихрях пепла еще не схватившуюся огнем книжку.
Но бабушка не реагирует. Она уже забыла про Лялю, про свадьбу дочери, да и про книгу. Потом Ляля поймет, что это были нервные приступы и что бабушка была не в себе и будет не в себе – все чаще и чаще, но сейчас девочка в замешательстве. Наверное, все-таки что-то плохое было и на той грядке, и в этой книжке.
В комнате просыпается от крика и топота муравейник непротрезвевших гостей, начинается копошение. Глянцевые страницы плохо схватываются огнем, искрятся, тужатся. Ляля тянется вытащить книгу, просовывает руки к огню, но бабушка проворно хлопает по ним с криком:
– Ты знаешь, девочка… – она закашливается, но сглатывает воздух, – ты знаешь, как зовутся те, про кого ты там читала?
Ляля отпрыгивает, пытаясь не подхватить оплеуху.
– Они зовутся – вавилонскими блудницами!
– Мама! Чего ты там ей навешиваешь? – Мама Ляли, лежа на диване, пытается перекричать бабушкины вопли.
– Блуд-ни-цы! Вавилонские!
– Какие, твою дивизию, блудницы?! – кричит уже дедушка.
– Да ваша Ляля «Камасутру» все утро читала! А я ее сожгла!
– Я… – Ляля, с уже подступающими слезами, пятится от печки.
– Ты! – бабушка обличительно тычет в нее серым от пепла и газет пальцем. – Если будешь такое читать, тоже станешь… – тут голос ее приобретает небывалую глубину, силу, взвивается посейдоновой волною и громким, почти оглушающим пророчеством: – Блуд-ни-цей! Блудницей станешь вавилонской!
– Мама! Рот закрой свой! Перестань пугать ребенка!
Крики спутываются, все трещит, Ляля убегает, залитая соленым стыдом. Плохо быть блудницей, вот этой прекрасной черноволосой женщиной с картинок – плохо быть. А она хотела. Как же страшно, неужели она теперь точно ею станет и ничего уже не поможет? Как же страшно, как же жалко, как же хочется… Где же теперь эта вавилонская блудница, что же сделала она такого, что горит теперь в бабушкиной печке? Все гудит в маленькой утренней голове Ляли.
Мама мыла Лялю в душе. Все вокруг было скользким и полупрозрачным.
– Мам, а что такое порнуха?
Ляля не помнит, удивилась ли мама, испугалась ли. Она только спросила, где дочка услышала это слово.
– Саша и Дима нашли диск у родителей под кроватью и показывали мне на DVD. Но я закрыла глаза и совсем не подглядывала. Мне показалось, что это что-то неприятное.
Мама не ответила ей, что такое порнуха. Но Диму и Сашу потом наказали родители. Ляля пересеклась с ними на лестничной клетке, когда бабушка отводила ее на кружок подготовки к школе. Они зло посмотрели на девочку, и Дима прошипел так страшно, искривив носогубную складку:
– Сдала нас! Стукачка!
Ляля испугалась. Что значит стукачка? Разве это плохо?
Заходя в лифт, она увидела, как мама Димы и Саши заталкивает их в квартиру и каждому отвешивает по подзатыльнику. Она поняла, что порнуха – это то, что никому нельзя видеть и о чем нельзя говорить. Что-то незаконное и противоестественное.
Но на самом деле тогда, у Саши и Димы в гостях, она чуть-чуть подглядела. Приоткрыла глаза и сделала щелочку между пальцами. И она увидела что-то темное и длинное у девушки во рту. И она не могла это забыть.
Голова Ляли выросла, вытянулось лицо, волосы темные, густые доставали до попы. Шестнадцатилетняя Ляля теперь просыпалась в городской квартире, в собственной комнате, и, если ей никуда было не надо, она тихо трогала себя. Желание внутри приобрело сложный состав
