все исчезло. Лишь густое черное пятно закружилось над головами, готовое поглотить их. Друзья кричали не своим голосом и просыпались в холодном поту. По улице ходили быстрым шагом и шарахались, как кошки, от малейшей тени. Дома запирались на все замки и никому не открывали, даже молочнику. Между собой же общались через стенку, как заключенные в тюрьме. Как – то попытались связаться с Пулопулосом. Господин Пулопулос был за границей. Из кредитного банка требовали погашения первой и второй ссуды, от стекольщиков счета сыпались дождем. Вдобавок управляющий дома, в котором находилась мастерская, прислал уведомление об увеличении арендной платы. Васос и Спирос бросились к друзьям и знакомым в надежде получить хоть какую – то ссуду. Но перед ними захлопывались все двери. Дошло до того, что друзья стали ограничивать себя в еде, если теперь только постное. В автобусе старались прошмыгнуть под носом у кондуктора. На телефонные звонки отвечали, изменив голос. Вечером выходили из мастерской поодиночке, плутали по отдаленным улочкам, а потом встречались на остановке автобуса. А между тем счетов на электричество, воду, телефон накопился целый ворох. Если теперь отключат телефон, как же они смогут разговаривать с Бебой?
Наступил мертвый сезон. Стекольные мастерские перестали снабжать сырьем, заказчики из провинции больше не объявлялись, телефон молчал. Из соседних мастерских тоже никто не показывался. На улице их старались избегать, как больных холерой. Васос и Спирос вконец исхудали от постоянных переживаний и недоеданий. Китель Спироса мог бы вместить еще двоих таких же, как он, на Васосе плащ висел как на вешалке… Однажды утром, открыв мастерскую, друзья нашли под дверью повестку с суд. В тот же день после обеда позвонили из банка и сообщили, что вынуждены реализовать заложенные акции, а поскольку вырученная сумма не покрывает размеров ссуды, то, к большому сожалению, придется пойти на конфискацию машин. Васос и Спирос растерянно смотрели друг на друга. Их лица стали белыми как мел. Адвокат их кредиторов, к которому они обратились, посоветовал пойти на компромисс – оплатить шестьдесят процентов своих долгов наличными, а остальные плюс расходы оформить акцептованными векселями сроком на шесть месяцев. Но чтобы это утвердили, требовался посредник, гарант, как его называл адвокат. Он дал им двадцать четыре часа на погашение долгов. «Иначе, – сказал он, – мои клиенты будут вынуждены приступить к конфискации».
Тут конфискация, там конфискация… Друзья были сами готовы лечь под пресс. В отчаянии они снова открыли сейф и уставились на брошь как на последнее средство. Это была бабочка с платиновыми усиками, крылья ее были усыпаны мельчайшими рубинами. Чем дальше друзья смотрели на брошь, тем меньше оставалось у них решимости прикоснуться к ней. «Разве это не грех?» – как бы говорили глаза Спироса. «Как бы там ни было, – говорил Васос, – когда эта женщина вернется, у нее должно остаться что – то свое, хоть какая – то вещь, ей принадлежащая». – «Где ты, Пулопулос, великий благодетель?» – кричал Малакатес, потрясая кулаками. Рахутис, обхватив спинку стула, тяжело дышал. Его лицо посинело, как при апоплексическом ударе.
Васос и Спирос опустили дверные жалюзи, сели за письменный стол и стали взвешивать шансы. Обсудив и разобрав все до мелочей, они пришли к выводу, что у них есть только два решения. Либо послушаться адвоката своих кредиторов и подписать акцептованные векселя, либо при первой же возможности, как только позвонит Беба, сказать ей все, чтобы она немедленно приехала и сама во всем разбиралась. Ведь, если на то пошло, это ее мастерская. Власису, конечно, они и слова не скажут. Сообщение о конфискации добьет его окончательно. Было, впрочем, еще одно решение, о котором они боялись говорить вслух, но угадывали в глазах друг у друга.
Эта мысль становилась навязчивой идеей… Ожидая на перекрестке, когда зажжется зеленый свет, они видели, как мимо проезжает катафалк. Остановившись на улице завязать шнурок ботинка, кто – то из них вдруг замечал, что рядом вход в похоронное бюро. Когда они однажды утром отправились на работу, первым человеком, которого встретили на улице, был священник. Постепенно друзья стали всерьез подумывать о самоубийстве. Спирос достал из сундука старый пистолет, привезенный из Кореи; спусковой крючок не работал, ударник был сломан. Васос вытащил на свет божий какие – то старые таблетки, но не осмелился их проглотить. Между тем друзья читали в газете о людях, которым военные трибуналы выносили смертные приговоры, и стали открыто и вызывающе ругать правительство в публичных местах. Их слушали и лишь сочувственно улыбались. Даже полицейские смотрели на них как на шалящих подростков, которые тайком распили бутылку вина, хотели было пойти в публичные дома, что на улицах Афинас и Агиу Константину, к женщинам, явно больным сифилисом, но каждый раз пугались их огромных мускулов и беззубых улыбок. Дошли даже до того, что стали бесстрашно ходить по проезжей части улицы и регулярно переходить улицу на красный свет. Но все кончалось только руганью и угрозами…
В один из таких дней они заперли двери мастерской, закрыли окна и молча уселись друг против друга. Лишь иногда поднимали глаза и покачивали головой. Даже во времена фашистской оккупации было легче!.. Спирос вдруг вспомнил итальянцев, которые превратили школу в их квартале в комендатуру и повесили через всю улицу напоминавшее декорацию картонное панно с написанными краской огромными буквами: «Мы победим!» Весь день напролет они брились, то и дело в трусах и майках подходя к окнам, напевая арии Верди и серенады… Васос сказал, что был слишком мал, чтобы помнить немцев, но ему врезался в память грохот кованых сапог по ночам, заставлявший его сжиматься в постели и забывать об урчании в животе. Затем Спирос говорил о женщинах, которые таскались с фрицами, вспомнил, что ребятишки кричали им вслед: «Фики – фики, камарад, айн брот, айне консерве!» А те, видимо, и не могли по – другому… А когда проходили колонны этих гуннов, – вспоминал Васос, – напевая «го – ла – риа, го – ла – ра», ребята их передразнивали «тво – я по – па как го – ра». «Для этих детей якобы устраивалась раздача еды, – продолжал Спирос. – Только они все худели и худели, а дамы из благотворительного комитета становились все толще и толще… Это о них распевали песенки: "Тетя Фрося в бигудях съела нашу кашу и в ребячьих башмаках ворует простоквашу", или "Тетя Деспина в браслетах любит жрать наши котлеты" и так далее и тому подобное… Единственная игрушка, которая у меня была, – сказал Спирос с грустью в голосе, – это жестяной танк, подарок
