о тебе. Я помню это, потому что посмотрела на часы и на них было три ноль семь. Седьмое марта. Твой день рождения. Я подумала: «Нужно вернуться к Энни».
– Но ты не вернулась.
– Нет, – едва слышно произнесла Лорейн, – не вернулась.
Они продолжали наблюдать, как Боб прижимает к себе Лорейн и целует ее в шею. Он дернул ее за руку, и оба они упали на песок.
– После того как твой отец нас бросил, я наделала много глупостей, – сказала Лорейн. – Мне казалось, что я непривлекательна и никому не интересна. Какому мужчине нужна мать-одиночка? И я перестаралась. Я стала охотиться то за одним мужчиной, то за другим. Я безумно хотела изменить свою жизнь.
Энни вспомнила, что, после того как ее укладывали спать, являлись ухажеры матери. Она потихоньку подкрадывалась к лестнице и видела, как мать уходит из дома с очередным ухажером, а приходящая няня закрывает за ними дверь.
– Я была еще молода, – снова заговорила Лорейн. – Я мечтала начать жизнь сначала. Мне хотелось обрести то, чего я была лишена с твоим отцом, – любовь и надежность. Твой отец предпочитал мне других женщин, и, наверное, в глубине души я хотела доказать ему, что он не разглядел во мне чего-то важного. И это было глупо. Любовь не рождается из мести. И ее невозможно создать искусственно, для того чтобы решить свои проблемы. Это все равно что сорвать цветок, а потом ожидать, что он снова начнет расти.
Энни увидела, как там внизу, на песке, Боб на минуту прекратил свои приставания, снял с себя куртку и бросил ее на песок. И тут ее молодая мать вдруг замерла. На лице ее появился испуг.
– В тот миг до меня вдруг дошло: несколько лет назад, когда я только познакомилась с твоим отцом, он сделал в точности то же самое: снял куртку, бросил ее на песок… Пляж. Его куртка. Мы легли на песок… С этого все и началось. Я вдруг поняла, что совершаю те же самые глупости, что и тогда. Так почему я ожидаю, что теперь все обернется по-другому? – Лорейн посмотрела в глаза Энни. – Прости меня, доченька. Я так отчаянно искала человека, который мог бы полюбить меня, совершенно забыв, что самый лучший для меня человек был рядом со мной. Ты.
– Мама, – прошептала Энни. – Я ведь ничего этого не понимала.
Лорейн кивнула.
– Я и сама мало что понимала… до того самого дня.
Она указала на сцену, которая разворачивалась за дощатой дорожкой. Лорейн вскочила с земли и схватила туфли. Боб сердито дернул ее за ногу, но она вырвалась и побежала. Боб в сердцах стукнул кулаком по песку, и тот разлетелся во все стороны.
– В ту минуту, Энни, – снова заговорила Лорейн, – мне хотелось лишь одного – схватить тебя в охапку, увезти домой, купить тебе мороженого… Мне хотелось, чтобы ты стала самой счастливой на свете. С моих глаз как будто спала пелена. Зачем мне все эти никчемные мужчины и этот флирт по телефону? Я наконец-то увидела все в истинном свете.
– Что же случилось? – спросила Энни.
Лорейн смущенно отвела взгляд.
– Увидеть все в истинном свете еще не значит увидеть это вовремя.
Внизу под ними Лорейн бежала к «Пирсу Руби». Мимо нее с сиреной пронеслась «скорая помощь». Полицейские кричали что-то в рупор. Толпы людей устремились на центральную дорожку парка, а Лорейн металась по ней взад-вперед, не понимая, что происходит. Наконец она пробилась сквозь толпу зевак и побежала мимо аттракционов с толкавшимися машинками, мимо крутившихся «чашек», мимо павильона, где продавали еду, – она носилась по парку и не переставая кричала: «Энни! Энни!»
После часа бесплодных поисков она вдруг увидела полицейского: он говорил о чем-то с работником парка, поджарым парнишкой, на рубашке которого красовалась нашивка «Домингес». Они стояли возле оградительной желтой ленты, и в глазах парнишки были слезы.
– Простите, вы не могли бы мне помочь? – перебила их Лорейн. – Я знаю, что вы заняты чем-то важным, но я никак не могу найти свою дочь. Я обошла весь парк. Я очень волнуюсь.
Полицейский бросил взгляд на Домингеса.
– А как она выглядит? – спросил он.
Лорейн описала Энни. Джинсовые шорты с бахромой. Ярко-зеленая футболка с утенком.
– Боже мой! – прошептал Домингес.
Энни увидела, как небо приняло тускло-багровый оттенок.
– Это была самая страшная минута моей жизни, – сказала Лорейн. – В то время как моя дочь нуждалась во мне больше всего на свете, я была с человеком, который ничего для меня не значил. Когда я добралась до больницы, уже началась операция. Мне пришлось спросить, что именно они оперировали. Как будто я была посторонней. Я плакала навзрыд. И не только из-за твоей боли, но и из-за своего стыда. Знаешь, почему я заставляла тебя подчиняться всем этим правилам и ограничениям? Я не хотела больше совершить ни единой ошибки.
– Я тебя за это ненавидела, – еле слышно произнесла Энни.
– А я себя ненавидела еще больше, чем ты. Я тебя не защитила. Я оставила тебя одну. После этой истории я уже никогда не считала себя хорошей матерью. Мне было так стыдно. Требуя от себя самой невозможного, я того же требовала и от тебя. Наши обиды и сожаления, доченька, нас ослепляют. Мы не понимаем, что, наказывая себя, мы наказываем и кого-то еще.
Энни на мгновение задумалась.
– Ты здесь для того, чтобы мне это объяснить?
– Нет, – тихо проговорила Лорейн. – Я просто поделилась с тобой моей самой горькой тайной.
Энни всмотрелась в гладкое молодое лицо матери – той, пожалуй, не было и тридцати, – и у нее неожиданно появилось желание сделать то, что ей еще не раз предстояло делать на небесах, – исповедаться.
– У меня тоже есть тайна, – сказала она.
Энни совершает ошибку
Энни двадцать лет. Она беременна. Она выходит из кабинета врача, а старушка следом за ней в очереди, входя в кабинет, придерживает для нее дверь.
– Это вовсе ни к чему, – говорит Энни.
– Проходи, деточка, – отвечает женщина.
Энни дотрагивается до живота. Она этого не планировала. Они с Уолтом по-прежнему живут вместе в подвале, скорее всего, по инерции: за неимением лучших вариантов им проще продолжать их совместную жизнь, чем расстаться.
Но вот как-то раз, почувствовав непривычную усталость, Энни идет в клинику при колледже. Она полагает, что у нее грипп, и ей предлагают сдать анализ крови. На следующий день она снова приходит к врачу.
– Гриппа у вас нет, – говорит ей врач.
До самого вечера Энни, одной рукой держась за живот, а другой
