зима будет в их распоряжении для ссор и дрязг. Но он злорадствовал, потому что Дани Мадарас не получил в банке денег.
Дани сел за столик своего дядюшки. Горящие от молодого вина и бушующих страстей взгляды скрестились на его лице, как солнечные лучи в выпуклой линзе.
Он первый нанес удар. Вот все, что видел трактирщик Давид. Дани ударил своего дядю кулаком по лицу. Остального трактирщик не видел, так как тут же вывернул пробку и отключил электричество, чтобы помешать драться людям, собравшимся в трактире. Потом он сел на велосипед и помчался в полицейский участок. Он всегда поступал так в подобных случаях.
Очень скоро, самое большее через четверть часа, трактирщик вернулся уже на машине. Из машины поспешно вылез упитанный, гладко выбритый мужчина лет сорока; он был явно взволнован.
Следом за ним выскочила белокурая девушка в забрызганных грязью резиновых сапогах, с отпечатками грязных пальцев на лбу — она копала свеклу и не успела умыться; это была агрономша, дочка Ференца Мока.
В трактире стояла тишина, зловещая, как в могиле. Включили электричество.
На затоптанном полу в огромной луже крови, раскинув руки, лежал председатель Дани Мадарас. Нож торчал у него в горле, там, где сходятся ключица с плечевой костью и просвечивает артерия, которая, пока жив человек, пульсирует прямо под кожей.
Блондинка, мертвенно-бледная, опустилась возле Дани на колени и скатертью, сдернутой со столика, попыталась перевязать ему рану. Прижавшись к стене, словно приклеившись к ней, стоял секретарь местной парторганизации Ференц Мок и дрожал мелкой дрожью. Он пробормотал запинаясь:
— Кто-то закричал: «Пырнули ножом!.. Ай-ай, пырнули ножом!..» — Он увидел, узнал распростертого на полу человека и, взглянув на свою дочку, стоявшую на коленях, зажмурил глаза. — Ох!..
Приехавший на машине мужчина невольно посмотрел на руки Ференца Мока, не в крови ли они. Но его руки не были в крови.
— Что здесь произошло? — спросил он, потрясенный.
— Не знаю, — пролепетал Ференц Мок. — Было темно. Я ничего не видел.
Под слежавшимся пластом снега наливалась соками тучная задунайская земля. В полдень, когда пригревало солнце, уже таяли сосульки, свисавшие бородами с крыш. И тогда от навозных куч и от пологих южных склонов овражков тянуло весенними запахами. Но на рассвете снова замерзала, затвердевала, как бетон, дорога и даже слегка пылила под тяжелыми коваными сапогами. Стоял великий пост, уже прошла пора свадеб, гуляний, праздников, но в погребках еще не перевелось вино. От смрада после убоя свиней, от испарений виноградного вина и самогона задыхался деревенский люд. В долине реки и на холмах земля была тучной, к тому же пропитанной крестьянским потом. Земля здесь давала пшеницу, кукурузу, сахарную свеклу, коноплю, а значит, вино, масло; тут все росло в изобилии, и помнят даже такой военный год, когда только соль приходилось покупать в лавках. И теперь деревня была богатая; иногда ее даже называли «ключом к району».
И этот ключ не желал повернуться в замке.
Уже две недели понапрасну, без всякого толку ходили по деревне агитаторы. Потьёнди, их областной бригадир, был в ярости. Целыми днями не вылезал он из конторы и, сидя там, жевал сухие безвкусные галеты. Он страдал язвой желудка, и когда тоже ходил по домам агитировать за вступление в кооператив, то не мог удержаться, чтобы не пропустить пару стаканчиков вина, от которого его постоянно мучила изжога. Впрочем, в этой деревне у него пропала охота работать, здесь никого ничем не удавалось пронять и даже в пятьдесят втором году, во время сильной засухи, при самой суровой системе государственных поставок, не было недоимок. По правде говоря, Потьёнди не мог дождаться, когда его наконец положат в больницу. Иначе ведь ему ни за что не распутаться с порученным делом: из области пришел повторный приказ не пропускать ни одного селения; он не может обойти эту деревню, ведь пойдет насмарку вся проделанная им раньше работа.
В один из таких унылых вечеров в контору зашел молодой крестьянин.
— Я — Дани Мадарас, — сказал он и, сняв кожаную перчатку, протянул Потьёнди руку.
— Рад познакомиться, — пробурчал бригадир, пытаясь бесшумно разгрызть кусок галеты, остававшейся у него во рту.
— У меня двенадцать хольдов земли, — продолжал посетитель.
Бригадир, не разжевав, проглотил галету. Он заволновался, потому что без вызова крестьяне никогда не приходили в контору, да и по вызову являлись редко.
— Садитесь.
Мадарас сел на стул с другой стороны письменного стола, напротив Потьёнди.
— Вы, товарищ, не знаете меня, не так ли?
— Честно говоря…
— До сих пор я не занимался политикой. Да и что несколько лет назад означало заниматься политикой в деревне? Стать членом сельсовета, исполкома, фонда развития населенных пунктов? Решать вопрос: эту дорогу мостить сперва или другую? Так все равно рано или поздно все дороги надо замостить. А улицы замощены еще в тридцать шестом году. Вы меня понимаете?
— Продолжайте.
— А вы в нашей деревне знаете только тех, кто с сорок пятого или, скажем, с сорок восьмого года сидит на видном месте. Но мы с такими не очень-то считаемся. Ведь эти люди всегда держали нос по ветру… И вышли у нас из доверия. К таким людям у крестьян нет уважения.
— Полегче на поворотах.
— Ладно. Сколько желающих вступить в кооператив привели они сюда, в контору?
— Честно говоря…
— Ну, вот видите? Что, твердый орешек наша деревня?
Чуть участливо, чуть насмешливо прозвучали последние слова. У Потьёнди заныл больной желудок. Он вскочил с места и подошел к карте, висевшей на стене. Карта представляла собой точную копию той, которую областная газета уже несколько недель печатала на первой полосе. Там красным были затушеваны деревни, уже вступившие, как писала газета, на социалистический путь развития. Это красное пятно расплылось, распространилось по карте, как наводнение в Сигеткёзе (лишь в одном месте прорвало в тот раз плотину на Дунае, но за несколько дней затопило весь Сигеткёз). За исключением небольшого уголка на юге, вся карта была уже красной.
— Сто пятьдесят деревень. И каждая была таким же крепким орешком, как ваша.
Мадарас пожал плечами.
— Знаете, в нашей деревне говорят: если башня дьёрской ратуши уже скрылась под водой, то у нас вода обычно доходит только до порога церкви… Иными словами, нет двух одинаковых деревень. Я ездил в несколько сел, где вы уже агитировали. Там всюду было за что уцепиться. Или народ бедный, или не умеет разумно хозяйствовать. Здесь по соседству, в Сентпале, взяли да объявили: с сегодняшнего дня у нас сельскохозяйственный кооператив и пусть никто пикнуть не смеет. Там, подальше, в Шокороальё…
— Скажите
