ту сторону, откуда он доносился. Я увидела на склоне горы за ручьем огромное дерево — наверное, метров двадцать или тридцать высотой. И на нем было множество белых цветов — больших, сантиметров по двадцать, а то и тридцать, — и висели они так, будто на ветвях зажгли белые бумажные фонари. Цветы были одновременно похожи и на магнолию, и на лотос, только гораздо крупнее.
Вот оно. Лотос, цветущий в воздухе. А бабушка говорила, что лотос в воздухе не цветет. Он цвел в тумане, как во сне. Я стояла завороженная, не в силах пошевелиться. Ах, если у человека и правда есть душа, как говорит бабушка, то как было бы прекрасно стать одной только душой и легко, невесомо кружить возле этих цветов. Меня слишком сильно тянуло туда, от этого даже стало страшно. Мне вдруг показалось, что я снова услышу тот самый голос, который совсем не хотела слышать. Я резко повернулась, чтобы уйти, и в тот же миг поскользнулась. Нога провалилась, и я рухнула в яму, как будто там был глубокий уступ. Я не ушиблась, но вымазалась в грязи с головы до ног. Попыталась встать и вдруг застыла. Сбоку от ямы была еще более глубокая ложбина, и вся она была усыпана красивыми серебристыми цветами. В глубине темного леса, в таком месте, куда, казалось, почти не доходит свет. У этих растений были серебристо-белые стебли, будто покрытые чешуйками, без единого листа, высотой сантиметров двадцать, а на верхушке у каждого сидел маленький цветок, похожий на изящную орхидею из серебра. Их там росли десятки, словно грибы или хвощи, пробившиеся прямо из земли. Это было какое-то невероятное зрелище. Я долго смотрела на цветы, а потом услышала, как дождь снова зашуршал в ветвях, и медленно встала. Колено болело. Я осторожно сорвала один из этих странных красивых цветов и выбралась из ямы.
У заднего двора, возле кухни, я встретила бабушку. Она как раз собиралась идти куда-то с зонтом. Наверное, хотела меня искать, так как дождь снова начался. Увидев, какая я грязная, бабушка сразу подбежала ко мне.
— Что случилось? Вся в грязи… Ты не ушиблась?
— Я нашла цветок, которого никогда раньше не видела. Может быть, это вообще новый вид.
Я старалась, чтобы голос звучал ровно. Мы ведь еще не до конца помирились. Господи, до чего же все это бывает утомительно.
Бабушка на секунду растерялась, но сразу же радостно сказала:
— Надо же.
Она взяла цветок у меня из рук.
— А… Это гинрёсо[9]. В этом году я и сама вижу его впервые. Значит, ты упала в ту яму? Ладно, сначала иди в дом и переоденься.
Мне стало немного досадно, что это оказался не новый, никому до этого не известный цветок. Я быстро приняла душ, переоделась и вернулась на кухню. Гинрёсо уже стоял в маленькой вазочке перед дедушкиной фотографией. Бабушка налила мне горячего чаю.
— Это был один из самых любимых цветов дедушки. Он называл его духом минералов. Поэтому каждый год в это время я ставлю его вот так перед фотографией. Когда ты была маленькая, мы однажды ходили за ним. Но в этом году…
Бабушка сказала это так, будто обращалась прямо к дедушке:
— …в этом году Май сама его для тебя принесла.
Я молча слушала и пила чай.
— Он цветет только в это время года?
— Да. Каждый год после долгих сильных дождей, когда земля вдоволь напитается влагой, он оживает. Этому цветку солнце не нужно.
— А еще там, за оврагом, было большое дерево со множеством белых цветов.
— А, это хооноки[10]. Ее цветы раскрываются на солнце. Когда они становятся чуть старше, то могут оставаться распущенными, но стоит небу потемнеть, как они закрываются, а посветлеет — они снова распускаются. Цветение хооноки легко отследить по аромату.
— Да, правда. В воздухе был какой-то сладковато-кислый запах.
— Вот именно. Такой, что так и тянет пойти за ним, правда?
Я смотрела на гинрёсо. Дух минералов. Красота мира под землей, куда не доходит свет. Мне почему-то казалось, что это подарок от дедушки, и я чувствовала, словно он совсем рядом. В тот день, в тот момент, за кухонным столом и правда было ощущение, что рядом со мной и бабушкой тихо сидит и пьет чай кто-то еще.
День, когда мне наконец нужно было уезжать от бабушки, оказался совсем не таким, как предыдущие. После продолжительных дождей он выдался ясным и спокойным. Мама приехала за мной и сразу заметила, что я какая-то притихшая, но, наверное, решила: это просто потому, что мне тяжело расставаться с бабушкой. Бабушка спросила ее, правда ли она собирается уйти с работы. Мама убедилась, что я стою достаточно далеко, между дверями у кухни, и ответила:
— Мы обсудили это с папой. Получается, что семья у нас живет врозь, а я еще и все время занята работой. Наверное, для Май это и правда слишком тяжело. Поэтому пока что, наверное, самое разумное — мне уволиться и поехать в Т.
— Нелегко же тебе далось такое решение.
— Ну… просто я подумала о том, что для меня важнее всего.
Бабушка лукаво улыбнулась:
— Неужели нужно было думать, чтобы понять?
Это задело маму.
— Я сразу хочу тебе сказать: мой уход вовсе не значит, что я навсегда отказываюсь от работы. Я не смогу жить так, как ты. У меня будет моя жизнь. И только потому, что ты моя мама, ты не можешь навязывать свой образ жизни ни мне, ни Май.
Бабушка печально улыбнулась:
— Возможно, я и правда старомодна.
Разумеется, весь этот разговор я слышала от начала до конца. В это время я в последний раз поливала «маленькую незабудку». Оттого, как грустно прозвучали бабушкины слова, мне стало тяжело. Кажется, и мама тоже почувствовала укол в сердце.
— Что с тобой? Это на тебя не похоже.
— А что, по-твоему, на меня похоже?
— Ты же всегда так полна уверенности…
Я и сама думала так же, как мама. Бабушка всегда знает, что ей делать в каждый момент. Она живет своими надежными, спокойными днями, как садовые растения. Рядом с ней я всегда ощущала, насколько сама полна тревоги и никогда по-настоящему не уверена в том, что делаю.
Через некоторое время мы все вместе, как и в день моего приезда, сделали бутерброды и сели есть. Мама заметила, что я больше не вынимаю из них листья настурции, но ничего не сказала.
Когда я садилась в машину и прощалась с бабушкой, мне хотелось плакать. Но
