недовольство. В ответ князья о чем-то заговорили вполголоса и оглушительно расхохотались.
— Народ их лишил власти, а они знай себе гогочут, — сказал враждебно кто-то из цириков.
Вдруг, бесцеремонно растолкав князей, вперед вылез какой-то парень в голубом дэле. У Дугара душа ушла в пятки: не миновать смельчаку палок! Сколько ни твердили Дугару, что теперь все равны — и князья, и простые араты, — старые представления о мире еще давали себя знать. Но ничего страшного не случилось; только князья и лама что-то злобно проворчали. Выходит, правда: старому миру настал конец.
Вокруг трибуны разожгли огромные костры. Горьковатый синий дым клубился, подхваченный ветром, таял в вышине. Толпа сперва притихла, потом заговорила, заспорила.
— Это жгут изображения врагов?
— Каких еще там врагов! Врагов мы давно разгромили. И гаминов и белых.
— Значит, врагов у нас больше нет, так, что ли?
— Да где они, твои враги?
Заспорили между собой и цирики.
Командиры подошли ближе.
— В чем дело, товарищи?
Цирики молчали. Наконец один из них решился:
— Товарищ командир, почему жгут костры? Будут сжигать изображения врагов?
— Есть у нас старинный и добрый обычай: если желают успеха и славы начатому делу, жгут костры. А мы хотим, чтобы дело нашей революции продолжалось. Понятно?
Один за другим на трибуну поднялись десять человек. Дугар чуть шею себе не вывернул, стараясь разглядеть, кто стоит на трибуне. Кто из них Сухэ-Батор? Здесь ли Чойбалсан? Начались выступления, но сильный ветер относил слова в сторону, и кое-кого из говоривших Дугар так и не услышал. Когда речи кончились, мимо трибуны двинулись цирики: начался военный парад. Дугар старательно держал равнение в строю, радостно, вместе со всеми, кричал «ура». Потом цирики показывали свое военное мастерство. Им громко хлопали.
Так прошел этот торжественный день. Вечером за Дугаром вдруг зашел Сухбат и как ни в чем не бывало пригласил его в город.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Теплое мартовское утро 1922 года. Над городом повисла синеватая прозрачная дымка. Ночью Дугар почти не спал; поднявшись, едва прикоснулся к еде и сразу же, чуть не бегом, направился к Военному министерству. Но, кроме охраны, там не было никого: Дугар явился слишком рано. Он присел на крыльцо, сгорая от нетерпения: еще бы, ведь он едет в родные края, и не на побывку, а с важным делом, и не один, а с целым посольством. Посольство должно было известить Джалханзу-гэгэна о его новой роли в народном государстве. Включить Дугара в состав делегации посоветовал сам Чойбалсан: не забыл легендарный командир, что Дугар родом из тех краев.
Город постепенно просыпался. Появились разносчики воды, выехали первые извозчики, зашагали со двора во двор пильщики дров. В юртах поднимали тоно, разводили огонь. Дугар озяб и вошел в закусочную. Он заказал чаю и какое-то холодное блюдо. В окно было видно, как в министерство по двое, по трое съезжаются служащие. Некоторые забегали в закусочную, наскоро пили чай и шли к воротам. На многих были надеты чиновничьи шапки с шариком и павлиньим пером. Приехали верхом русские военные. Дугар заторопился. Приблизившись к воротам, он увидел троих всадников: они только что спешились. Лицо одного из них показалось Дугару знакомым, он пригляделся и узнал Чойбалсана. Дугар торопливо одернул платье, вытянулся. Чойбалсан тоже его узнал.
— Здравствуйте! К отъезду готовы? Следуйте за мной!
Чойбалсан вошел в большую юрту, где его приветствовали семь или восемь командиров, монголы и русские. В северной, почетной части юрты сидел человек в шапочке с пером и шариком.
— Вот ваш спутник и провожатый, — обратился к нему Чойбалсан. — Его зовут Дугар, он курсант Военного училища младших командиров.
Чиновник приветливо кивнул Дугару.
— Значит, вы выезжаете, — продолжал Чойбалсан. — Инструкцию от товарища Сухэ-Батора получили?
— Так точно.
Во время этого разговора Дугар присматривался к чиновнику. Ему было за сорок, лицо недоброе, хотя и расплывается поминутно в улыбке. Видать, с подчиненными он невыносимо строг, а с начальством подобострастно ласков. Наконец Чойбалсан попрощался с отъезжающими; кроме Дугара и чиновника, их было еще двое — русские солдаты-шоферы. У коновязи их уже ожидал проводник, служащий уртонной станции. Кони стояли под седлом. Ехали медленно; русские держались в седле неуверенно, их приходилось дожидаться. Они разговаривали между собой, а Дугара чиновник не удостаивал ни единым словом. Поднявшись на Желтый холм, оглянулись на Ургу: столица призрачно мерцала в синеватом тумане. Яснее всего был виден монастырь Жанрайсига — словно дерево с неопавшей листвою на фоне облетевшего леса.
Двинулись дальше. Чиновник по-прежнему хранил невозмутимое молчание, не выпускал изо рта трубки, которую то и дело набивал китайским зеленым табаком. Дугар попытался завязать беседу с русскими:
— Ваши — хорошо, — сказал он.
Русские обрадовались, решили, что Дугар знает их язык, в ответ заговорили быстро. Дугар почти ничего не понял. Тщетно напрягал он память, вспоминал уроки Егора, — слишком многое позабылось.
К малому полдню доехали до первой уртонной станции, пили чай, потом снова тронулись в путь.
* * *
В монастырь Джалханзы-гэгэна посланцы из Урги прибыли на пятые сутки.
Целый долгий год не был здесь Дугар! Даже слезы на глазах выступили! Он уверенно повернул коня к воротам монастыря. Ламы с любопытством поглядывали на всадников, и Дугар напустил на себя важный вид. Знакомые колокольцы у входа зазвенели тоненько, пронзительно. На их звон вышел старый домоправитель. Пока они с чиновником обменивались церемонными поклонами, Дугар во все глаза смотрел в тот угол двора, где стояли машины.
— Да неужто это наш Дугар? — удивленно воскликнул лама.
Дугар почтительно приветствовал его. Но чиновник отстранил Дугара и объявил:
— Мы приехали сюда по распоряжению нашего народного правительства. — Говоря это, он не забывал о поклоне — руки опущены вниз, а тело склонилось ровно настолько, чтобы повис в воздухе нож у пояса.
Дугар подумал, что много, должно быть, пришлось ему кланяться сильным мира сего в прежние времена. Наконец чиновник прижал к груди сложенные вместе ладони:
— Мы прибыли с почтительным докладом к высокочтимому гэгэну.
Все вошли во двор. Чиновник отряхнул пыль с одежды, поправил островерхую шапку. Покосился на Дугара, сердито бросил ему:
— Винтовку оставь на дворе.
Дугар прислонил винтовку к Егоровой машине и последовал за чиновником. Но перед тем успел провести рукою по машине — она была покрыта толстым слоем пыли и грязи. Дугар грустно вздохнул. Из юрты гэгэна появился домоправитель, с поклоном пригласил войти:
— Добро пожаловать, почтенные посланцы!
Он повел всех прибывших за собою. Едва переступили порог, как колени у чиновника сами собой подогнулись, словно и не колени у него были, а дверные петли.
