шестьдесят, морщины бороздят лоб и щеки, но по-прежнему молодо блестят глаза. «Долго еще проживет мой отец», — радостно говорит себе Дугар… Пили чай. Пили долго, до горячего пота. Дугар рассказывал, как проводил до границы Егора, как после воевал с белыми, как был ранен и лежал в госпитале. Рассказывал и о нынешней своей жизни в Урге. В юрту набились соседи — все население маленького аила пришло послушать Дугара.
— Значит, ты воевал на стороне Народной партии? — спросил один старик.
— Конечно! Партия защищает таких людей, как мы с вами, почтенный. Прошли те времена, когда мы были рабами. Теперь у всех равные права. Любой бедняк может стать во главе хошунного управления.
Араты дивились рассказу Дугара, часто перебивали его вопросами. Кто-то робко осведомился:
— А это правда, что человек, вступивший в партию, должен убить отца и мать?
Не успел Дугар возразить, как кто-то еще добавил:
— Партийцы забыли религию своих предков и сжигают священные книги. Вот как!
— Красные стараются нас одурачить!
Дугар широко улыбнулся:
— Ну и темный же вы народ! Все, что вы говорите, — сплошной вздор! Наш гэгэн принял пост первого министра в новом правительстве. Разве бы он это сделал, если бы партийцы так поступали с родителями, с религией? Я сам приехал звать гэгэна в Ургу, и он сразу согласился. А когда узнал, что я стал цириком, при всех меня хвалил.
Но не так-то легко было в первом же споре переубедить аратов: слишком уж много глупостей вдолбили им в голову богачи и князья. Последовал новый вопрос, столь же нелепый:
— А что, наш гэгэн тоже вступил в партию?
И еще:
— А ты, Дугар, ходил на поклонение богдо-гэгэну?
— Насчет гэгэна не знаю. А на поклон к богдо не ходил, богдо почти не показывается на люди. Говорят, что и в государственные дела он не вмешивается — просто считается главою государства. А партия заключила с ним договор.
Незадолго до приезда Дугара Ульдзий ходил на охоту и подстрелил козу. Теперь он с удовольствием выбрал лучшие куски мяса и опустил в котел, где закипала вода. Будет чем угостить дорогого гостя: ведь Дугар больше всего любит мясо дикой козы.
— Сынок, ты вернешься в Ургу вместе с гэгэном?
— Да.
— И сколько еще будешь служить?
— Три года.
Мясо сварилось. Араты ели и похваливали, с наслаждением ел и Дугар. Потом он развязал вещевой мешок и хотел всех угостить печеньем, но оно все искрошилось в дороге. Ульдзий взял крошки, положил перед бурханом; гости тоже не побрезгали — хоть и крошево, а столичное лакомство. Бутылку водки, привезенную Дугаром, тоже разлили на всех. В подарок отцу Дугар привез хороший нож из русской стали, папиросы, зеленый табак, чесучу. Ульдзий радовался, как малое дитя, — тут же показал каждую вещь гостям, предлагал попробовать остроту лезвия, убедиться в добротности ткани. Подарки пошли по рукам, и каждый выражал свое восхищение.
Лишь поздно вечером отец с сыном остались наконец наедине.
— Только вы с Егором уехали, — рассказал Ульдзий, — приезжает домоправитель гэгэна, спрашивает про вас. А я говорю, что знать ничего не знаю. Потом от тебя сколько месяцев вестей не было. Я уж отчаялся совсем. А тут еще зачастили к нам белые разъезды. Пришлось податься в горы. Там и жили. А потом узнали, что армия Народной партии победила и по всей стране народная власть. Тут вскорости приехал из монастыря какой-то цирик и сказал, что ты жив.
«Может, это был Сухбат? — подумал Дугар. — Какой славный человек! Только почему мне ни словом об этом не обмолвился?»
А отец продолжал:
— А прошлой осенью в монастырском поселке остановилась военная часть. Так ее командир нарочно прислал ко мне цирика сообщить, что у тебя все в порядке. Тут я успокоился. Правда — ненадолго. Поползли слухи, будто всякий, кто поступает в партию или в ее армию, должен поклясться, что убьет своих родителей. Где тут правда, где ложь, разобрать трудно, особенно когда живешь в такой глуши.
— А ты не поехал бы со мною в столицу?
Ульдзий устало улыбнулся.
— Куда уж мне трогаться из родных мест? Да и тебе в городе не до отца. У тебя своя жизнь, сынок, — друзья, товарищи, учение. С меня довольно, если ты хоть изредка будешь меня навещать. Ты ведь уже взрослый мужчина, а место мужчины — в гуще жизни. Старайся только честно служить людям и родине, сынок.
* * *
Кривые, узкие улицы Урги всегда битком набиты народом; здесь и пешие, и конные, и коляски, и тяжелые возы с кладью. Жарко печет летнее солнышко.
Беды в этом нет, да только в зной сильнее зловоние от отбросов, которые выкидывают прямо на улицу. В тени низеньких глинобитных домишек сидят горожане, наблюдая, как на раскисшей после дождя дороге увязают в грязи ламы в долгополых халатах, скользят колеса, далеко разбрасывая черные брызги. Приподнимая края платьев, брезгливо обходят лужи модницы с высокими причудливыми прическами. Извозчики, сдвинув круглые шапочки на затылок, сердито покрикивают: «А ну, посторонись — задавлю!» При этом они привычно щелкают кнутами; рукояти кнутов обмотаны красной китайской тканью.
В одной из наемных колясок сидят две девушки. Как ни надрывается извозчик, а дороги ему никто не дает. Похоже, что люди его не слышат. Впереди затор — люди и коляски вперемешку. Вдруг вся эта масса шарахнулась влево, освобождая путь маленькому автомобилю. Конь испугался, вздыбился, громко и тревожно заржал. Автомобиль пронесся совсем рядом, обдав коляску грязью. Девушки громко вскрикнули. Машина затормозила, шофер оглянулся. Убедившись, что никто не пострадал, поехал дальше. За рулем — молодой парень. Он круто, насколько позволяла улица, повернул и остановился у широких коричневых ворот. Из соседних домов и юрт высыпали люди: машины в Урге были в ту пору большой редкостью. А чтобы за рулем сидел монгол, дело и вовсе неслыханное! Кто-то завистливо сказал:
— Везет нашему Сурэну, каким знакомым обзавелся: машину водит!
— А может, Сурэн купил эту машину?
Дугар вышел из машины, осмотрел ее, старательно обтер грязь.
— Да, этот Сурэн может купить все, что захочет, у него денежки несчитанные, — сказал еще кто-то.
Но Дугар не услышал: он был целиком поглощен предстоящей встречей с Насанху. Кончив вытирать машину, он решительно направился к воротам, которые были всегда на запоре, но постучался довольно робко, вся его решимость вдруг исчезла без следа. И не мудрено: он впервые пришел сюда один, без Сухбата.
После возвращения из монастыря Джалханзы-гэгэна чиновник доложил, какой прекрасный шофер этот Дугар, и из училища его перевели в только что созданный при военном министерстве гараж. В гараже стояло
