подрастет. К началу войны он не был в Урге уже почти два года, и, когда вновь увидел Насанху, действительность превзошла все его ожидания. Сухбат уже дал понять родителям девушки, что намерения у него самые серьезные. Да и самой Насанху успел шепнуть о своей любви, и она, по-видимому, отнеслась к этому благосклонно. Правда, ему уже за тридцать. Что же, для любовных приключений возраст, может, и не подходящий, зато мужу он придает солидность. А как быть с Дугаром? Как это он раньше не заметил? Правда, — в этом Сухбат был уверен, — мальчишка ему не соперник, и все-таки в сердце шевельнулась ревность. Конечно, родители не отдадут Насанху захудалому бедняку, опасаться нечего. Сухбат даже повеселел от этой мысли. Он кончит училище, станет командиром в хорошем чине, войдет зятем в зажиточный аил. Одним словом, картина, которую мысленно нарисовал Сухбат, была заманчивой и очень его приободрила.
* * *
Наконец наступила зима. Вершины горы Богдо-ула заискрилась свежим и уже не тающим снегом. Занятия в училище стали еще напряженнее. С утра до вечера совершенствовались цирики в умении ходить строем; время от времени они маршировали по городу, и горожане глядели на них с нескрываемым любопытством. Первыми обычно шли курсанты училища младших командиров. Все были одеты в одинаковые новенькие дэлы, на головах — четырехугольные торцоки. Каждый в столице знал, что курсанты — самые лучшие бойцы, выдержавшие трудные испытания в сражениях.
Как-то раз во время короткого отдыха Дугар оказался неподалеку от Сухбата.
— Не знаешь, почему мы так много занимаемся строевой подготовкой в последние дни? — спросил Дугар.
Не вынимая трубки изо рта, Сухбат ответил:
— Говорят, скоро большой праздник, и мы будем участвовать в параде{49}.
— Стройся! — закричали командиры.
Цирики поспешно выстроились повзводно.
— Раз-два, раз-два! Нале-во! Напра-во! Шагом марш!
Несколько сот цириков, словно один человек, четко и слаженно выполняли все команды. Несмотря на холодную погоду, им было жарко от быстрых движений.
После обеда Дугара вызвали в канцелярию. «Что бы это могло быть? Уж не отец ли приехал?» Но в дверях его встретил… Даш.
— Здравствуйте, здравствуйте! — закричал Дугар, смеясь от радости, а по щекам побежали предательские слезы.
— Ну, как здоровье, как учеба? — тихо спросил Даш, сам взволнованный встречею не меньше Дугара. — Да ты, никак, плачешь, Дугар? Разве пристало цирику плакать?
Дугар кивнул, размазывая слезы пальцами. С трудом совладав с собою, он взглянул Дашу в лицо. Оно было бронзовым от загара и очень усталым.
— Когда вы прибыли? — спросил Дугар.
— Вчера. Мы дошли до Алтая и возвратились назад. Под командованием нашего доблестного Пунцага ворвались в Улясутай, добивали белых бандитов. А по пути побывали и в твоих краях…
— Моего отца не встречали? — перебил Даша Дугар.
Даш усмехнулся.
— Нет, встретиться не пришлось. Но я слышал, что он жив и здоров. И еще есть для тебя добрая новость.
Даш прищурился. Дугар смотрел на него с недоумением.
— Ладно, где уж тебе догадаться! Две машины как стояли в монастыре Джалханзы, так и стоят.
Дугар просиял. Может быть, машины еще дождутся его возвращения?
— Ну, а с учением как у тебя?
— Теперь ничего. Поначалу было очень трудно, — откровенно признался юноша.
— Старайся! Нам позарез нужны грамотные командиры.
— Да, я понимаю.
— Простые люди взяли власть, и теперь мы должны сделать все, чтобы страна наша окрепла и расцвела.
— Понимаю, Даш-гуай.
— Ну, мне пора.
— Куда вы теперь?
— На восточную границу. Завтра и выезжать.
— А остальные? Тоже едут с вами? Вот счастливцы!
— Нет, Дугар, я еду один. А наши — кто остался в Кобдо, тоже в пограничных войсках, а кого и домой отпустили.
Даш и Дугар пристально посмотрели друг на друга: разлука предстояла долгая, и хотя об этом не было сказано ни слова, каждый из них знал, что увидятся не скоро. Даш вынул из-за пазухи несколько янычанов.
— Купи себе чего-нибудь вкусного, печенья, что ли. Ну, прощай, Дугар. Учись хорошенько.
Не успел Дугар опомниться, как Даш легко вскочил в седло.
— Счастливого пути! — успел крикнуть Дугар, а конь уже нес Даша к воротам. Даш оглянулся в последний раз, помахал рукой и исчез.
* * *
Зимнее утро. Едва брезжит рассвет, а цирики уже на ногах. За окном ветер перемешивает с пылью выпавший за ночь снег. На востоке лучи едва поднявшегося солнца пронизали пелену серых туч, и они стали похожи на занавеску в старинных узорах.
Цирики завтракают, чистят оружие, выходят на построение. Все радостно взволнованы предстоящим торжественным парадом. Командиры рот и взводов — в новой, толстого сукна одежде, которую по-русски называют «шинель», в островерхих шапках. На боку у каждого сабля. В параде принимают участие все войска столичного гарнизона — первый и второй полки, пулеметная рота, военное училище. Цирики хором поют:
Под алыми знаменами
Пошли мы в бой за родину.
Победа над предателем! —
Ван Найдан был разбит.
У ворот Военного министерства колонна останавливается. Бок о бок с монголами выстроились русские отряды. Монгольские цирики и русские бойцы угощают друг друга табаком, шумно переговариваются. У двух красноармейцев в руках какие-то незнакомые Дугару инструменты — вроде четырехугольных ящиков с кнопками по бокам, — и из них полилась такая уйма веселых звуков, что другие русские тут же пустились в пляс. Дугар вглядывается в незнакомые лица. Чудится ему, что вот-вот непременно мелькнет среди них лицо Егора…
— По местам!
Дугар поспешил занять свое место в строю. Обе колонны двинулись в центр города. Над зданиями ветер развевает флаги. Улицы и площади столицы запружены людскими толпами. По обе стороны от воинов нарядные люди с алыми флажками в руках и пятиконечными звездочками на груди. И все шагают вместе с колоннами к площади Великой Свободы. Там впервые в Монголии состоится праздник в честь Великой Октябрьской социалистической революции — четвертой ее годовщины. Ожиданием праздника жил в последние дни весь город, вся страна.
Колонны вступают на площадь. Реют алые и желтые стяги, вся в алых полотнищах новая деревянная трибуна посредине площади. Войска выстроились слева и позади трибуны. Толпа замерла в почтительном отдалении. Там и сям мелькают желтые облачения лам, всеми цветами радуги переливаются парадные наряды князей и чиновников, сверкают фарфоровые и стеклянные шарики на их шапках. По одежде Дугар узнает тангутов, китайцев, бурятов, казахов, чанту. «Едва ли хоть один религиозный праздник, даже самый знаменитый, привлекал когда-нибудь столько разного народа», — подумал Дугар. И тут же какой-то лама, стоявший неподалеку в обществе нескольких князей, высказал эту самую мысль вслух. В голосе ламы звучало явное
