сортир чистить). Повар – пожилой добродушный мужик в тельняшке – не скупился подваливать кашу с маслом и куском хека на тарелки дневальных по кухне. Однако хек застревал в глотке, когда выяснялось, что сегодня твоя очередь чистить суповой чан. Мыть в теплой мыльной воде бесчисленные алюминиевые вечно жирные перекрученные ложки и вилки – не великое удовольствие, но залезать в остывающий теплый чан, стены которого покрыты толстым слоем жира, ошметками картошки, сала и свиной кожи – это «верх мечтаний»!
…Впрочем, коль скоро планида так распорядилась, раздеваюсь, как полагается, до трусов и соскальзываю в чан. Тут же растягиваюсь на дне. Не горячо и не больно. Противно. Если учесть, что в баню водят раз в неделю, то придется всё это добро носить на себе несколько дней.
Периодически падая и вытираясь специальной тряпкой, бывшей в молодости полотенцем, такой же прожиренной и склизкой, как мое тело, трусы и стены чана, начинаю чистить чан. Качество чистки никого не интересует. Офицеры брезгливо заглядывают в чан издалека.
Вот работаю я, балансируя, как Чарли Чаплин, матюгаюсь в душе, падаю, матюгаюсь вслух, соскабливаю жир, выбрасываю, соскабливаю, жировая пленка не уменьшается, матюгаюсь вслух, падаю, молчу, тупею, отключаюсь, соскабливаю… В это время в столовую вваливается рота. Привели из клуба. «Эй,
Яблонский! Тебя сейчас в кино показывали!» Просыпаюсь, падаю, матюгаюсь вслух. Верить этим козлам нельзя. Им разыграть, что два пальца… Я сам такой. На днях ефрейтора Кукина на свиданье с невестой вызвал. Бедняга полчаса усы приглаживал, сапоги надраивал, одеколон у дежурного офицера выпросил… Потом ещё полчаса за мной гонялся, воняя «Шипром».
Новая партия, громыхая кирзой: «Эй, Яблонский, тебя, мать твою, в кино показывали!». Сговорились поучить «молодого». Знакомо. Не реагирую. Придумываю ответную гадость. Можно, скажем, главному крикуну ночью сапог к полу гвоздем прибить. Пусть попрыгает на подъеме.
Вдруг подходит старлей и так уважительно: «Слушайте, Яблонский, вас тут на экране показывали!» Старлей шуток не знает, не понимает, не уважает. Он специалист по Уставу и международному положению. Вытягиваюсь в струнку. Черные трусы от тяжести жира медленно сползают. От удивления организма, резинке зацепиться не за что. «Как показывали?» – Старлей вопроса не понимает. За него отвечает Колодяжный, он у нас самый хохол-юморист: «Как показывали? – Целиком! Без трусов!» Все хохочут. Я тоже. Добродушный интеллигентный Жуковский объясняет: «Там мужик с волосами тебе грамоту вручал».
Складывается. Мужик с волосами – ректор Консерватории н.а. СССР П.А. Серебряков. Седая грива внешне сближала его с основателем Консерватории. Снимают потому, что юбилей. Почему попал я, понятия не имею. Может, ростом вышел или приглянулась шевелюра, а может, к этому моменту (моя фамилия на «Я») оператор, наконец, заправил пленку. «Тебя показали, а потом какая-то девица играла. Симпатичная такая». Все понял. Когда-то был в нее влюблен.
…Наша Консерватория открыта Антоном Рубинштейном 8 сентября 1862 года. Так что в 1961 году мы были сотым приемом и, соответственно, в 1966-м – сотым выпуском (что и привлекло внимание Ленинградской кинохроники). Столетие Консерватории в 1962-м праздновали пышно. Торжества, концерты, заседания. Все пианисты пели хором «Патетическую ораторию» Свиридова. С ней выступали даже на сцене Кировского театра. Там перед выступлением мы с Ромочкой погорячились в буфете, поэтому в репризе во время генеральной паузы к ужасу дирижера – В. Чернушенко – заорали «Бей бык бег» или что-то в этом роде. Орали радостно в оглушающей тишине. Потом был заключительный торжественный концерт в Большом зале Филармонии со всеми звездами – выпускниками нашей Alma Mater и неизбежным Первым концертом Чайковского.
Когда за пульт встал очередной выдающийся выпускник, кажется, Одиссей Ахиллесович Димитриади, мы с девушкой на цыпочках вышли из зала, через буфет (другого пути в Филармонию я тогда не знал) направились к выходу и побрели по чудному сентябрьскому Ленинграду. Около «Авроры» при наглом блеске рекламы я ее поцеловал. Это был, пожалуй, самый волшебный поцелуй в моей жизни. Не поцелуй-прелюдия, поцелуй-кульминация. Причем неожиданная для обеих сторон.
По следовавший за этим поцелуем роман бушевал целый год.
…Трусы сползали, все смеялись, рассаживаясь по столам и гремя синюшной алюминиевой посудой. Дневальные разносили перловую кашу на воде, хлеб, компот. Я стоял в остывшем чане. Жир на его стенках, моем теле и на трусах схватило гибкой коркой. Про меня забыли. Слава Богу, так как стал дрожать подбородок, и удушающая беспросветная тоска окутала мое настоящее и будущее. Надо бы заплакать. Но я увидел свои лоснящиеся бледные и худые ноги, расползающиеся по дну чана, погладил жирной ладонью по шару гладко выбритой головы, представил себя при шевелюре в черном костюме в кадрах «Ленинградской кинохроники», заключительные аккорды Пятого концерта Бетховена в исполнении той самой девушки, которую я поцеловал около «Авроры». Представил своих друзей Рому, Серегу, Женьку, их жен или невест, хмельных, свободных, беспечных, начинающих новую творческую жизнь. И я – молодой аспирант – излагаю идею своей диссертации. Представил, вспомнил… Подтянул окончательно окаменевшие черные трусы. И вдруг стало весело. Кажется, рассмеялся. Попытался выбраться из чана. Не получилось. Растянулся и затрепетал на дне. Оказалось, копошиться в застывшем жиру значительно менее продуктивно, нежели в теплом. И ощущения несравненно омерзительнее. Сделал ещё одну попытку. Мне помогли, протянули руки. И тут я понял, что все в жизни имеет свое окончание.
Закончилось мое служение родине в суповом чане. Через три дня поведут в баню, и закончатся ароматы суповых отходов на моем теле. Потом закончится служба в роте Почетного караула (которую вспоминаю с теплом) и начнется служба в Оркестре. Там нравы посвободнее – армейская богема, как-никак. Затем закончится армия, как таковая, и начнется гражданская привольная жизнь. Какая, не ясно, одному Богу известно… Наверняка, счастливая. То, что закончится сама жизнь, я даже не догадывался.
Совсем недавно стал подозревать.
###
«Российская власть должна держать свой народ в состоянии постоянного изумления». М.Е. Салтыков-Щедрин.
Давно не встречал такого точного и тонкого понимания сегодняшнего момента.
Были когда-то мудрые вице-губернаторы на Руси.
###
Рабочий день бесконечен, жизнь мимолетна.
Эту формулу я сам случайно вывел, играя 6-й час подряд в Boston Ballet’е.
###
Легко все свалить на большевиков и чекистов. Как было бы все просто. Однако…
Ещё Чаадаев сформулировал:
«Мы живем <… > среди плоского застоя». «Мир пересоздавался, а мы прозябали в наших лачугах из бревен и глины».
Чаадаев – западник. Даже хуже. «Сумасшедший». «Мы (русские)… не входим в состав человечества…»
Ему, тем не менее, вторит один из ярчайших лидеров славянофильства Иван Аксаков:
«Ох, как тяжко жить в России, этом смердючем центре физического и
