врача – в чумном бараке».
По поводу чумного барака – точно. И место врача именно там, если ты врач. И то, что Ю.М. Лотман не погиб в этом чумном бараке ни физически, ни нравственно, – есть исключение, ибо правило, все же, – Дымов. Однако истинно: врач не может бросить своих больных, даже безнадежных.
Как не могли оставить своих питомцев Януш Корчак, Стефания Вельчинска и другие воспитатели. Пошли с детьми в печь. Хотя автор «Короля Матиуша» мог спастись.
Как добровольно и сознательно пошел (в прямом смысле этого слова) со своим балкарским народом в изгнание К. Кулиев. Добровольно: потому что кто-то из предков его был этническим кабардинцем, которых Ус соизволил помиловать, в отличие от балкарцев. Пошел!
О том же, казалось бы, и Ахматова: «Я была тогда с моим народом / Там, где мой народ, к несчастью, был». Правда, здесь есть существенная деталь: «И если зажмут мой измученный рот, / Которым кричит стомиллионный народ…». Ахматова – на то она и АХМАТОВА! – не только с народом в чумном бараке, но она голос, ГЛАС этого народа. Она – его летописец страстный и трезвый. Она – кричащая совесть этого народа.
В этом ее коренное отличие от всех остальных сторонников идеи «быть с народом». Эту идею сформулировал A.B. Пеше-хонов: «бежать от ужасов большевизма противно чести». Истинный народник должен «разделить участь своего народа». (Алексей Васильевич пытался претворить в жизнь свое убеждение. Просился обратно в СССР. Однако народ, в лице своих лучших представителей, «разделить» свою участь Пешехонову не разрешил.)
Эти принципы разделяют многие светлые и благородные умы. Типичные и лучшие представители «ордена» русской интеллигенции. От Петра Лаврова до Станислава Рассадина, Л.К. Чуковской {«Русский писатель ни при каких обстоятельствах не должен покидать Родину/»), А. Галича (до изгнания), Д. Самойлова, конечно, А.И. Солженицына и др. (Станислав Борисович, видимо, без иронии писал о «народе, ради которого клянется жить русская интеллигенция». – «Книга прощаний», 2004, с. 99). Кому клянется, какая интеллигенция? Кто ради кого живет?! Волосы дыбом, но рука не поднимается вступить с ними в спор. Слишком мощная когорта славных имен.
При всем при этом не отделаться от сидящего занозой вопроса: а нужен ли народу этот нравственный подвиг?
Не прав ли Пушкин: ни к чему народам мирным «дары свободы», и не разбудит их «чести клич», «наследство их из рода в роды /Ярмо с гремушками и бич»? (1823 г. Южная ссылка). Как прав Влад. Раевский («первый» и наиболее радикальный декабрист): «Как истукан немой народ / Под игом дремлет в тайном страхе» (1822 г. Тираспольская крепость-тюрьма). (Вспоминаю несчастную и, по-своему, счастливую, милую безропотную Тосю…)
Иначе повернул проблему Н. Коржавин:
Мы спать хотим… И никуда не деться нам
От жажды сна и жажды всех судить…
Ах, декабристы!.. Не будите Герцена!..
Нельзя в России никого будить.
Может, «нельзя», а может, «бессмысленно»! И не нужен чумному бараку врач… И не поможет, и хлопотно для его обитателей. С чумой привычнее.
Однозначного ответа на вопрос «кто прав?» нет и быть не может, как нет приоритета у какой-либо составляющей в оппозиции «свобода или родина». Счастлив тот, для кого этой оппозиции нет, но коль скоро эта трагическая альтернатива существует, выбор всегда индивидуален.
Одно несомненно. Знак равенства между коллизиями «Корчак – Лотман (Ахматова, Чуковская и др.)» невозможен. Если бесспорно тождество нравственной недосягаемости этих личностей, то аналогий между беззащитными еврейскими детьми, выстроившимися по четверо в ряд, развернувшими зеленое знамя короля Матиуша (героя самого известного романа Я. Корчака), идущими на мученическую гибель с удивительным мужеством и чувством собственного достоинства, с одной стороны, и мощным, дремлющим в «тайном страхе» «стомиллионным народом» – здесь аналогий нет.
###
Выбор: родина или свобода – всегда индивидуален.
Одна позиция заявлена А. Ахматовой. Противоположная – Р. Гулем. Вот его полная цитата: «…я такого «физиологического народолюбия» (имеется в виду ахматовское: «я была с моим народом…» – А.Я.) с ущемлением моей личной свободы никогда не разделял и не разделяю. Если твой народ попал под власть «разбойничьей шайки», почему же и тебе под нее надо лезть? <…> Передо мной <…> вставал выбор между двумя ценностями – родина или свобода? Не задумываясь, я взял свободу, ибо родина без свободы уже не родина, а свобода без родины, хотя и очень тяжела, может быть, даже страшна, но все-таки – моя свобода. Так что «надменные строки» Ахматовой («Но вечно жалок мне изгнанник/Как заключенный, как больной…» – А.Я.) о каком-то изгнаннике меня всегда необыкновенно отталкивали» («Я унес Россию». Т. 1, с. 232–234).
Один из персонажей моего «Абраши» размышляет: для дальневосточника Колыма – родина, без которой он тоскует на Лазурном берегу, среди развалин Акрополя или в пригородах Буэнос-Айреса. Но для того же дальневосточника Колыма за колючей проволокой – это уже не родина, а концлагерь. Я с ним согласен. Как согласен с Р. Гулем. Свобода выбора – вещь естественная и ожидаемая. Со времен Курбского идет полемика, что есть истина и добро в данном споре. Правы все. Не прав лишь тот, кто свою позицию возводит в догму, противоположную же предает анафеме. Нетерпимость и хамство здесь есть лучший аргумент для противной стороны.
###
Превосходный русский поэт второй половины XX века – один из лучших, и личность предельно благородная – Давид Самойлов: «Только страдания – плата за борьбу за права человека. На это не все решаются. Но кто решился, должен стоять твердо и не идти в щель, открытую для них (то есть эмигрировать. – А.Я.). Оттуда нас не спасешь. Мандель (Наум Коржавин. – А.Я.), писавший о любви к России, хорош был здесь, а не там». (Цит. по: Ст. Рассадин. «Книга прощаний», с. 101.)
Эти записи любимого поэта не возмутили, не разгневали. Огорчили. Что это за страна, лучшие умы которой утверждают такое?! Откуда у Давида Самойлова этот рык а 1а Солженицын – «стоять твердо!». И почему он (как и многие другие) решил, что кто-то хочет «их спасать»?! Нравится жить так, как живут – ветер в их паруса! Мыслить и высказывать свои мысли не значит кого-то спасать или учить. То, что пишет Наум Коржавин о России, может нравиться, может быть противно устоям. Может восхищать, может отталкивать. Но абсолютно безразлично, ГДЕ это высказано, написано, выстрадано. Если Д. Самойлову и К° «не хорошо», то, что написано «там», – дело вкуса. Однако я не могу выкинуть из моей культуры то, что написано «там»; в Грассе Буниным (а «там», возможно, написано лучшее о России
