др.) и его оппонентов – «плюралистов» (А. Синявский, В. Войнович и др.). В пространстве (В. Войнович – Л. Чуковская) и во времени (цитировавшийся выше Д. Самойлов и К° – И. Бунин:
«мне было тяжело слышать повторение, что <… >
отрыв от России – для художественного творчества смерть <… >
Выход из своего пруда в реку, в море – это совсем не так плохо и никогда плохо не было для художественного творчества» – Ю. Терапиано. «Лит. жизнь русского Парижа…»).
Из этих узлов была соткана вся русская литература (культура) вне зависимости от географических данных. В наличии этих непримиримых подчас противоречий, исканий и ссор кроется коренное отличие русской литературы (культуры) от советской.
«У нас осталось право выбора, сомнений и исканий, <… > у нас осталась неприкосновенная личная творческая ответственность», – писал Г. Адамович. Это абсолютное точное определение относится в одинаковой степени и к писателям русской диаспоры, и к русским писателям советского периода в России.
###
Суть бытия советской культуры лучше всех выразил, как ни странно, бывший диссидент о. Дмитрий Дуд ко. «Теперь, когда есть опасность извне, нам всем нужно объединиться и делать одно дело со своей властью (советской. – А.Я.) и со своим народом».
Вечная опасность извне. Ныне она опять напрягает…
###
Выдающийся русский мыслитель Г. Федотов писал: «Мы спрашиваем не о том, во что человек верует, а какого он духа». «Какого духа» – водораздел и в культуре, литературе.
Русский литератор советского периода – М. Булгаков. Бесспорно. А. Ахматова. К. Паустовский. О. Мандельштам. А Б. Пастернак? – «Доктор Живаго» и, особенно, стихи последнего периода – явление русской литературы. Хотя вдохновение не оставляло поэта, когда писал стихи о Сталине. И образ мышления, часто – советский (вся эта ничтожная суета вокруг званий, упоминаний, «личных писем соболезнования», и рыдающие покаяния, невыносимо искренние). В. Гроссман начинал как хороший советский писатель, а пророс в выдающегося писателя русского. А. Толстой – наоборот. Начинал ярко и талантливо. Самобытный русский писатель. Заканчивал «Хлебом».
Неисповедимы Его пути…
###
Самое главное. Эмиграция – слепок с общества, ее породившего. Великая первая волна – сколок русской культуры XIX – начала XX века. Неважно, это Е. Кускова или В. Шульгин, И. Бунин или И. Северянин, реальный Б. Савинков или булгаковский генерал Чарнота (прототип коего, скорее всего, генерал Сергей Улагай). Люди этого мира – фундамент русской эмиграции. Запас прочности ее поражает. Все, что есть сегодня лучшего в русской эмиграции – от той первой, чрезвычайно жизнестойкой волны. Мощность того пласта соотносима лишь с креативной мощью вавилонского пленения. Однако «корзухиных», действительно, все больше и больше. Прежде всего, в России. Иссякают запасы русского общества. В том числе и русской культуры досоветского и советского периодов. Потом – тишина. Сначала в метрополии, а затем, эхом, и в диаспоре. Эмиграция либо деградирует, либо ассимилируется, то есть порывает с родной культурой.
###
Очередь к пивному ларьку также слепок общества. Конкретнее: очередь к пивному ларьку эпохи 60-х – 80-х есть и слепок общества конца XX века и, особенно, миниатюрное предчувствие века XXI.
Обязательно наличие тиранчика. Не кровавого, но злопамятного. Интеллектуального уровня Клавы. Почему-то в пивных ларьках на розливе стояли только Клавы. Знал множество пивных ларьков, но ни одной Изольды или Аграфены не встречал. Эти тиранчики знали, кого миловать, то есть налить, кто подождет, а кому «Закрыто». Вывеска «ЗАКРЫТО» падала перед самой физиономией, как нож гильотины или приговор Басманного суда. Особо избранных Клава допускала в свой Кремль. Внутри ларька было тепло и тесно от обилия тела хозяйки, но можно было спокойно, не таясь, распить «маленькую». За это оставлялась пустая тара. Дружба дружбой, но тару оставь всяк сюда входящий. Клавы были блондинками, с халой на голове, как у партийных работниц средней руки или заведующих ЗАГСами. Худых или средней полноты Клав не встречал. То, что Клава не дольет, знали все: от «органов» до последнего, за кем не занимать. Также было известно, что хватит не всем. Но все стояли, ибо у всех внутри горело. И все верили, что скоро станет лучше. Не допущенные внутрь представляли собой все слои общества. Однако особого антагонизма среди членов очереди не возникало. Терпели даже многочисленных интеллигентов, включая неудачников-доцентов, врачей «Скорой помощи», учителей и евреев. Со временем опохмеляющихся евреев становилось в абсолютных цифрах меньше, но в процентном соотношении к оставшимся значительно больше. Встречались невзрачные личики комсомольских активистов районного масштаба. Тогда они ещё не знали, что сядут на трубу или в Администрацию и пиво им будут подносить в койку. Радовала эмансипация. Женщины были разного возраста, но все с одинаково серо-зелеными лицами, слезящимися глазами и суетливыми движениями. До кружки они нервно переругивались, кашляли, жадно курили, старательно стягивали на груди полы расползающихся пальто и курток и бдительно наблюдали, чтобы никто вне очереди. Проглотив целительное зелье, добрели, хохотали хриплыми и низкими голосами, сплевывали, полы пальто и курток расползались, обнажая выпуклые ключицы и верхние ребра, обтянутые прозрачной серой кожей.
Все обращались к Клаве с ласковой подобострастностью. «Клавочка, большую и маленькую с подогревом, пожалуйста. Как твои “ничего”? Все цветешь, нам на радость. Ну, спасибочко. Уважила!»… Прямо, как «дорогой…» – далее имя – отчество очередного тиранчика. Клава отвечала не всем. Она долго и напряженно думала, затем кивала головой или поджимала губы. Или «ЗАКРЫТО». Вообще реакция на события вне будки у Клав была замедленная: что-то происходило, но она разливала, через пару часов Клава начинала возмущаться, комментировать и давать советы. Если на ларек напали бы иноземные враги или грузины, Клава не остановила свою деятельность, пока не опустеет бочка.
Иногда важно и спокойно подходили вне очереди. И народ безмолвствовал, так как знал, это – элита, небожители. Мясник из соседнего гастронома, ответственный работник крематория, дальний родственник директора бассейна, муж кассирши местного вокзала. Сожитель Клавы весь день околачивался около ларя (мужей у Клав не наблюдалось), сожителям иногда отпускалось вне очереди и без оплаты. В момент подхода небожителей все становились заинтересованными зрителями. Зрелище было невиданное. Клава аккуратно сдувала пену, доливала кружку, затем отливала пенистую массу и доливала вновь. Потом она дарила клиенту наполненную золотом улыбку, уводила за спину руки с траурными ногтями и скромно опускала белесые ресницы. Народ обменивался впечатлениями: «Смотри, вот культура! Б ля… Прямо как на Западе…» В те времена в очереди бытовало мнение, что на Западе хорошо.
###
Мы жили крикливо. Если не крикнешь, тебя не услышат. А если услышат, то не поймут. И вообще: кричать приятно и естественно. Когда тебе
