личности подкрадывается так же незаметно, как и сумасшествие. Только сумасшествие порой врывается озарением гениальности, деградация вползает манной кашей повседневности.
Перечитал «Черного монаха». Ранее настольной книгой почитал «Капитанскую дочку». Ныне – «Палату № 6», «Смерть Ивана Ильича» и «Монаха».
И конечно, «Хаджи-Мурата». Это – пожизненно.
Об этом писал. <…>
###
Был на встрече с прекрасным переводчиком (испанистом), поэтом, либреттистом («Звезда и смерть Хоакина Мурьеты») Павлом Грушко. Среди прочего – интересного, – говоря о чуде рождения произведения, внезапности и непредсказуемости его замысла, он процитировал Пауля Клее: «Выпусти линию. Она сама тебя поведет». Это к тому, что самое трудное начать. Вывести первые слова. Почувствовать и предвкусить аромат, стиль, ритм, интонацию (но НЕ развитие сюжета: это непредсказуемо, как поведение взрослеющего ребенка).
Запало. Приехал домой. Пока Ира готовила обед, вывел, глянув в окно: «ШЕЛ ДОЖДЬ». Поехало. Стало прорастать, как ветвистое дерево.
«Шел дождь. Скучный и нудный. Однако этот неприятный природный факт даже радовал Гавриилу Карловича. Можно было не чертить круги на улице: выпустил во двор Птоломея, тот сметливо в момент выполнил свои обязанности, теперь до утра все свободны. В холодильнике томились загодя припрятанные «Московская» за 2.87 и четвертинка «Столичной». В кладовке в старом валенке затаились «777», а на подоконнике красовались две бутыли «Мартовского», официально презентованные заботливой Софьей Сигизмундовной на тот случай, если благоверный без нее заскучает. Сама Софья Сигизмундовна уже третий день поправляла свое пошатнувшееся здоровье в профсоюзном санатории имени товарища Пальмиро Тольятти… Так что время наступило радостное и солнечное, хотя на улице шел дождь.
Шел дождь. Шинель промокла ещё сутки назад, как только вышли из Слободского. Вода, набранная в сапоги, согрелась и ласково, ритмично чавкала в такт шагам всей колонны. Казалось, что идут они по мелководью Азовского лимана, а в руках не винтовки наперевес, а рыболовецкие снасти, удочки, палки. Заключенные шли мерно, спокойно, угрюмо, тушканчики попрятались по своим норам, так что внезапных движений в колонне не вспыхивало. Собаки понуро плелись, зная по опыту, что в такую слякоть ни один мазурик шаг направо-налево не сделает. Жижа и топь. Саше удавалось вздремнуть на ходу, и он в секундных снах слышал голос мамы, плеск стираемого в корыте белья, видел всполохи восходящего солнца на чисто вымытом окне мазанки и слепящие его блики на щербатой поверхности лимана. Однако капли воды, затекавшей за ворот шинели, моментально будили, и он судорожно сжимал приклад или ствол винтовки и испуганно озирал вверенный ему участок колонны.
Шел дождь. С крыши капало, так как там была дырка, которую Хозяин ещё три ночи назад хотел заделать, но стал пить дурно пахнущую жидкость и спать прямо на сеновале. Поэтому Кеша сместился к задней стенке и прижался к ней. Кость уже потеряла свой вкус, запах и даже вид, но за неимением другой приходилось лениво грызть ее и мечтать, когда закончится дождь, Хозяин проспится, нальёт полную миску теплой похлебки, сядет на пень и станет ласково почесывать его за ухом, приговаривая: «Разве это жизнь, Кеша, хреновина это, а не жизнь». И Кеша с ним заранее соглашался. Он всегда был согласен с Хозяином, особенно, когда тот спал на сеновале и шел дождь.
Шел дождь. Таня прекрасно понимала, что он не придет. Он и в хорошую погоду с трудом ходил в Филармонию. Совершал сей подвиг он постольку, поскольку Таня в антракте приглашала его в буфет и угощала коньяком и бутербродом с твердокопченой колбасой. Эти походы сильно подрывали ее бюджет, но ради чего тогда стоило жить, если не ради этих мгновений. Филармония, буфет, его довольная улыбка, и слова: «Ты – мое сокровисче!» Он наверняка не придет. Но она тщательно подкрасила губы, надела новый, купленный полгода назад венгерский плащ, вышла на улицу и раскрыла японский автоматический зонтик. Ни у кого на ее курсе такого не было. Дождь от неожиданности приутих.
Шел дождь. В прозекторской было ещё холоднее, чем на улице. Никаноров взял в руки секач, примерился. Затем примерился ещё раз и скинул желтую в подтеках простыню с моей груди. Я не чувствовал боли, ничего не чувствовал. Я лишь знал, что у меня волосатая грудь и нужна большая сила, чтобы вскрыть мою грудную клетку. И ещё то, что на улице идет дождь, а меня уже нигде нет».
Эксперимент удался. Линию выпустил. Повела куда-то. О качестве говорить нечего. Чего нет, того нет. Но – повела. Однако примерно через неделю понял, что все эти побеги начинают жить собственной жизнью…
«Туман рассеивался. После ужина все пошли на танцы, но ей было не до веселья. Можно было посидеть у телевизора в теплом «красном уголке» и обдумать надвигавшуюся ситуацию, благо комментаторы – остряки, надоевшие своими шутками уже в первый день, хохоча и топоча, двинулись на танцплощадку. Однако на молочном экране суетились дурацкие герои какой-то комедии, выкрикивая устаревшие шутки, демонстративно падая и выразительно артикулируя лицом. Она вышла на террасу. Туман стал редеть, проступили контуры стволов сосен, окружавших главное здание санатория. Тяжелые капли изредка срывались с отсыревшего потолка и звонко падали на дощатый пол открытой веранды.
Доктор, осматривавший ее уже второй раз, сегодня почему-то отводил глаза в сторону, мало шутил и прощупывал ее как-то торопливо и, как показалось, брезгливо. Первая же встреча походила на светское свидания. Врач, сорокалетний брюнет кавказского или, скорее, еврейского вида, был любезен и любознателен. Софье Сигизмундовне особо польстил его интерес к ее работе и служебному положению. Его брови восхищенно и уважительно взметнулись, когда она назвала свою должность. Он долго выспрашивал о различных случаях ее практики, непритворно удивляясь, восторгаясь и порой не доверяя: «Такая хрупкая женщина, и такое!» Софья Сигизмундовна знала, что особой хрупкостью она не страдала, но ей было приятно и его удивление, и его недоверие, и его неприкрытая лесть. Когда он попросил ее раздеться, что было естественно в медицинском кабинете и привычно, она вдруг засмущалась и, кажется, покраснела, он это заметил, отчего она ещё более смутилась и залилась. Когда он пальпировал ее, она вдруг забыла о том, что мужчина по профессии врач. Ей были приятны движения его теплых сухих ладоней, её волновала упругость ее тела под его сильными и ловкими руками. Когда он ненароком приблизился к разделительной полосе и чуть дотронулся до основания ее грудей, у нее заныло в низу живота, и она поняла, что, если он переступит запретную линию, она не будет устраивать скандал… Он не переступил. Только попросил сделать ряд анализов. Ночью она вспоминала смуглого доктора и ждала
