следующего осмотра.
Сейчас, стоя на веранде и всматриваясь в туман, Софья Сигизмундовна думала о своем Гаврюше. Он, конечно, радуется свободе. У него давно припасены «Московская» и «Столичная», а возможно, ещё и портвейн. Пьет он в одиночестве, в тишине и спокойствии, с интересом пересматривая «Адъютант его превосходительства». Собутыльников или пьющих (и непьющих) подруг у него не было. И это ее расстроило. Уйдет она, и останется он совсем один. И никто не будет его попрекать, подгонять, поучать. И любить.
А уйдет она, судя по всему, скоро.
Туман рассеивался. Таня накинула халатик и подошла к окну. Ещё не рассвело. В тусклом светло-желтом ореоле просвечивали сквозь редеющую завесу уличные фонари. Вскоре они погаснут, небо начнет сереть и наступит самое тоскливое время суток. Все получилось быстро и плохо. Совсем не так, как рассказывали подруги. У них опыт был не более богатый, нежели у нее, но некоторые из них, у кого родители ездили с Мравинским или со Вторым составом в заграничные гастроли, смотрели фильмы, привозимые тайком и хранящихся дома под семью замками. Подробные детали происходивших там событий передавались в устном изложении другим подругам. В окончательной редакции они доходили до Тани. Жизнь была неприятнее. В кино, судя по пересказам, не стоял запах перегара, не было боли и чувства унижения, происходившего от торопливости, грубой настырности, липких от пота ладоней, понуканий: «Давай, давай…». И фильм длился, как говорили, более часа, а не пару минут. Заставить себя подойти к похрапывающему на раскладушке возлюбленному она уже не могла. Стараясь не разбудить его, она прошмыгнула на кухню. Соседи ещё спали. Она успеет наслушаться от них нареканий по поводу скрипа дивана и неприличных звуков: «В наше время так себя не вели». Она подумает, но не произнесет вслух: «А пошли вы в жопу!» Терять снимаемую у тетки за смешные деньги комнату она не имела права. Наполнив тазик ледяной водой – горячей у них в квартире не было, – она уединилась в обшарпанном туалете и долго, старательно мыла, выскабливала все места, к которым прикасался он, потом под краном остервенело драила рот, зубы, с мылом скоблила лицо, подмышки, шею так, как будто старалась содрать свою ненавистную грязную кожу. «Хорошо бы в парилку». Но бани были ещё закрыты. Поэтому она неслышно оделась и, не накрасившись, выскользнула на улицу. Очень хотелось плакать. Если бы рядом ходил поезд, она, наверное, повторила бы подвиг Анны Карениной. Но поездов здесь отродясь не было, да и трамвай появлялся раз в год по обещанию. Ждать его в такое время было бесполезно. Да и влезть в него с ее силенками было невозможно. Даже гегемон свисал с площадок гроздьями спелой вишни. Нет, винограда. Или… В этот момент ей безумно захотелось есть. Она вспомнила, что сегодня и маковой росинки во рту не было, кроме «Поморина», а вчера праздничный ужин со свечами вмиг заглотил суженый. Чтоб он сдох. И вылакал все шампанское и полграфина водки, взятой напрокат у тети Фелиции. Она вспомнила, что «Пышечная» на Садовой открывается очень рано, поэтому, пересчитав на ощупь мелочь в кармане, она приняла правильное решение: идти на Матвеев переулок через Садовую. Представила себе горячую чашку кофе, пару пышек, посыпанных сахарной пудрой, и голова у нее закружилась.
Туман на Садовой уже распался на серые хлопья, из которых, как по мановению руки фокусника, выныривали призрачные фигуры сонных людей. Все пристально всматривались в неровную поверхность тротуара, словно надеялись найти бумажник или контрамарку в БДТ. «Эй, ты, смотри, куда прё… Танька, господи, это ты? Таня!» – «Ну вот, а я не накрасилась», успела подумать Татьяна. Кто-то обхватил ее, приподнял, прижал к себе.
Туман рассеивался. «Ну, что? Будем жрать или запираться?» То, что это шутка, Кеша понимал. Он припадал на передние лапы, выгибал до хруста спину и понимающе вилял мохнатым хвостом. Конечно, жрать, хотел сказать он, но потребность дружеского шутейного общения с Хозяином пересиливала чувство голода… И так далее…»
И так далее.
Если доживу, может, через пару лет что-то получится…
###
Из последних писем архимандрита Кронида: «Боголюбивая дорогая и многоуважаемая о Господе Ольга Александровна! Мир вам, и Божие благословение да почиет на всех вас.<…> Душою и сердцем благодарю тебя, дорогая Ольга Александровна, за твою ангельскую доброту. Твою святую лепту, 30 руб., получил, за настоящее и прошедшее земно кланяюсь и слезно благодарю. <…> Если бы ты знала, как полна душа моя пламенным желанием и молитвенным чувством в дорогой и милой твоей дочке Оленьке (моя двоюродная сестра Гуля. – А.Я.) иметь тебе радость и утешение во все дни жизни вашей с Владимир Антоновичем, и верую, что за твою неописуемую любовь к своей маме (бабе Оле. – А.Я.) будет тебе сие <…> В любви к родителям, послушании им – ваше счастье, веселие и радость, земное и вечное. Писать больше не могу, ничего не вижу. А.К.».
###
Видимо, это не только моя вина, но и моя беда. Привычка жить в том христианском мире, по тем нравственным законам Православия, которые проповедовал арх. Кронид, по которым жила моя семья. Рад бы внимать нынешним иереям, но не могу. Истинно: Церковь – не идеологическая организация или партия. В Церкви молимся Всевышнему, а не иерархам. Однако так же истинно: верность слову Иисуса, букве и духу учения Его есть высшая ценность Христианства и смысл бытия. И путь к ней лежит через институты Церкви.
… «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых». (Пс.1:1) Помню глаза моего папы, когда я сказал ему, что стал художественным руководителем Камерной Филармонии – подразделения Ленконцерта. Всего-навсего! Буквально накануне он говорил, что хватит читать бесконечные лекции, носиться по Ленинграду, «осядь, успокойся…» Осел. И в его глазах недоумение, сожаление, испуг, осуждение. Все понимаю. «Папа, времена изменились, на дворе 91-й. С большевиками покончено. Не к ним иду служить…» Не отвечает. Глаза прикрыл. Покачивает головой. И я понимаю его. Он думал то, о чем мудрый Наум Коржавин сказал примерно в то же время (пик перестройки) Аркадию Галинскому: «Я им не верю!». А Георгий Товстоногов значительно раньше признался Даниилу Гранину: «Я их боюсь!».
«Совет нечестивых» – совет безбожников или людей, внутренне разобщенных с Всевышним. То есть власть. Ибо власть, даже самая пристойная и легитимная, соотносит свои дела и мысли не с Учением, а с писаными или неписаными законами государства и общества. Власть – это неизбежное насилие, а не убеждение, наказание, но не прощение, утверждение самой себя, но не покаяние.
Насколько помню и понимаю
