на него задумчиво и с явным недоверием.
Когда они остались одни, она подошла к этому вопросу прямее, чем было свойственно ей в последнее время.
— Годфри, — медленно, печально произнесла она, — интересно, что заставляет тебя отдаляться от семьи. Или кто.
— Дорогая, ты ревнуешь?
— Ах, если бы. Мне легче было бы смотреть, как ты глупо влюблен в какую-нибудь женщину, чем видеть, как ты становишься одиноким и бесчеловечным.
— Что ж, привычка жить с идеями, я полагаю, растет в человеке так же неизбежно, как более веселая привычка жить с разными дамами. И то и другое имеет свои преимущества.
— Мне кажется, твои идеи были лучше всего, когда ты был наиболее человечным.
Сент-Питер вздохнул.
— Тут я не могу тебе возразить. Но я должен идти по жизни так, как могу. Май длится не вечно.
— Ты недостаточно стар для позы, которую принимаешь. Вот что меня озадачивает. Столько лет ты как будто совсем не старел, хотя я старела. Два года назад ты был порывистым молодым человеком. Теперь ты бережешь себя во всем. Ты по натуре теплый и любящий; и вдруг начинаешь запираться от всех. Не думаю, что ты будешь от этого счастливее.
До этого момента жена читала ему нотацию. Тут она вдруг пересекла комнату и села на подлокотник кресла мужа, глядя ему в лицо и закручивая кончики его воинственных бровей большим и средним пальцами.
— Годфри, почему так? Я не вижу никаких перемен у тебя в лице, хотя пристально наблюдаю за тобой. Дело в твоем уме, в твоем настроении. Что-то на тебя нашло. Может, ты просто слишком много знаешь? Слишком много, чтобы быть счастливым? Ты всегда был самым мудрым человеком на свете. Что это, неужели ты мне не скажешь?
— Я и сам не знаю определенно. Дело не только в годах. У меня такое чувство, что я оставил очень многое позади, там, куда не могу вернуться, — и, по правде говоря, не хочу возвращаться. Путь был бы слишком долог и утомителен. Возможно, для домоседа я жил довольно трудно. Я не хотел пренебрегать ничем — ни тобой, ни своими трудами, ни своими студентами. А теперь я, кажется, страшно устал. Приходится платить либо на входе, либо на выходе. У человека есть лишь ограниченный запас сил; когда он иссякает, человек сдувается. Даже первый Наполеон сдулся.
Оба рассмеялись. Это была старая шутка — самая мрачная тайна профессора. Во святом крещении Сент-Питер получил имя Наполеон Годфри. В семье всегда был Наполеон — с тех пор, как далекий предок вышел в отставку из Великой армии. В Канзасе Годфри сократил свое имя, и даже дочери не знали, как его звали изначально.
— Знаешь, — сказал он жене, вставая, чтобы идти спать, — я думаю, что у меня откроется второе дыхание. Но сейчас я не хочу ничего чересчур волнующего. Париж слишком прекрасен и слишком полон воспоминаний. XVI
Как-то весенним субботним утром, работая в старом доме, профессор услышал энергичные шаги, громкие на лестнице без ковра. Голос Луи окликнул:
— Cher Papa, я не слишком помешаю?
Сент-Питер встал и открыл ему. На Луи были бриджи с гольфами и фиолетовая куртка с меховым воротником.
— Нет, я не собираюсь играть в гольф. Передумал, но не успел переодеться. Я хочу, чтобы вы прокатились с нами вдоль озера. Рози едет завтракать с друзьями в Загородный клуб. Мы прокатимся с ней, а потом высадим ее там. День выдался чудесный.
Луи острым, заинтересованным взглядом пробежал по убогой комнатке. Он усмехнулся:
— Старый медведь просто любит свою старую берлогу, да? Я прекрасно понимаю. Здесь родились ваши дети. Не дочери — сыновья, ваши великолепные сыновья — испанские первопроходцы! Я горжусь родством с ними, пускай даже через жену. А ваше одеяло — определенно испанский штрих!
Луи схватил фиолетовое одеяло, набросил себе на грудь и, отодвинув проволочную даму, оглядел себя в зеркало Августы.
— И из него выйдет очень подходящий халат для Луи, ведь правда?
— Это одеяло Броди, драгоценная памятка. Получено им в подарок от друга, впоследствии потерянного: тот привез это одеяло из Мексики.
— Броди, вот как? — Луи погладил одеяло и с возросшим восхищением посмотрел на него в зеркало. — Я никогда не прощу судьбе, что у меня не было возможности узнать этого замечательного человека.
Брови профессора вопросительно поднялись:
— Это могло получиться неловко — в смысле Рози, вы понимаете.
— Я никогда не вижу в нем соперника, — сказал Луи, широким жестом отбрасывая одеяло. — Я вижу в нем брата, обожаемого гениального брата.
Полчаса спустя они неслись по сельской местности, которая только начинала зеленеть. Розамунда с отцом на заднем сиденье, Луи напротив. Профессору показалось, что у Луи что-то на уме; он следил за женой беспокойными блестящими глазами, словно выжидая удобного момента.
— Знаете, доктор, — сказал он наконец, — мы решили отказаться от нашего дома, прежде чем уехать за границу, и сэкономить на аренде. Мы перевезем книги и картины в «Броди» (и наши свадебные подарки, конечно), а серебро положим в банк. Из нашей нынешней мебели нам мало что понадобится. Может, вам пригодится что-нибудь из нее? И мне только что пришло в голову, Рози, — тут он наклонился вперед и похлопал жену по колену, — можно попросить Скотта и Кэтлин зайти и выбрать все, что им понравится. Нет смысла утруждать себя продажей, мы так мало выручим.
Розамунда посмотрела на него в изумлении. Было совершенно очевидно, что до этого они не обсуждали ничего подобного.
— Луи, не выдумывай, — тихо сказала она. — Им не нужны твои вещи.
— Но почему нет? — игриво настаивал он. — Это очень хорошие вещи. Не подходят для «Броди», но вполне подойдут для маленького дома. Мы тщательно выбирали их и не хотим, чтобы они попали в какую-нибудь грязную лавку.
— Им это не грозит. Мы можем сложить их на чердаке в «Броди», Бог свидетель, там места хватит! Не обязательно что-нибудь с ними делать прямо сейчас.
— Жаль, когда кто-нибудь мог бы ими пользоваться. Я знаю, Скотту очень пригодился бы мой комод. Помню, он им восхищался и говорил, что у него никогда не было такого, с нормальными ящиками для рубашек.
Розамунда презрительно скривила губы.
— Рози, не надо так! Это нехорошо. Прекрати! — Луи потянулся к жене и мягко потряс ее за локти. — И как ты можешь быть уверена, что Макгрегоры не захотят наших вещей, если ты их никогда не спрашивала? Какие у нее упорные убеждения!
— Они не захотят, потому что эти вещи наши, твои и мои, если хочешь знать, — холодно сказала она, отстраняясь от мужа.
Луи откинулся на сиденье и сдался.
— Почему ты думаешь такие гадости? Я в это не верю, вот что! Ты такая обидчивая. Скотт и Китти, может быть, немного дичатся, но вполне возможно, что они освоятся, если ты мило с ними об этом поговоришь. — Он оправился и снова начал уговаривать. — Знаете, доктор, ей взбрело в голову, что у Макгрегоров на нас зуб. Ни с того ни с сего.
Розамунда совсем побледнела. Ее верхняя губа, так похожая на губу матери, когда ее хозяйка в хорошем расположении духа, и гораздо более жесткая — когда нет, опустилась, как стальной занавес.
— Я случайно знаю, Луи, что Скотт прокатил тебя на вороных в Клубе искусств и словесности. Можешь называть это зубом или как хочешь.
Марселлус был явно потрясен. Он принял печальный вид.
— Что ж, если он так поступил, это, конечно, было не очень мило с его стороны. Но ты уверена, Рози? Люди обожают распускать всякие слухи и сеять семейные раздоры.
— Это не люди и не слухи. Я знаю точно. Мне сказала лучшая подруга Кэтлин.
Луи откинулся назад и затрясся от смеха.
