«Секс в большом городе».
Ляля мечтает жить в Нью-Йорке, она мечтает не просто жить там, но и родиться. Вырасти там, где секс ни к чему тебя не обязывает. И где заниматься им вроде как не стыдно. Она хочет себе другую жизнь, другой первый поцелуй, другую первую влюбленность. Чтобы в ее комнату на втором этаже бежевого домика в американском пригороде залезал накачанный парень из баскетбольной команды. Чтобы она, как Кэрри, могла вести колонку о своих эротических похождениях. Каждый раз, утопая в стыде, она включает рандомную серию и утешается. Есть жизнь, пусть и выдуманная, где у женщин сад чувств помимо стыда, и над стыдом, и под ним. И стыд – не камушек в груди, а сыпучий гравий, прореживающий плодоносную землю.
Он возвращается, голый и лохматый, взгляд у него затравленный, как вчера. Вот и он тоже стал собой. Член прикрывает рукой, ползет неловко до кровати по стенке, стягивает с постели одеяло и кутается.
– Слушай, мне… мне немного неловко это все… – бормочет он.
– Я знаю, – холодно отвечает Ляля. Она не понимает, к чему эти объяснения. Всем все ясно, она хочет уйти.
– Нет, погоди, просто… Я хотел… Мне… Мне понравилось то, что было вчера… и… я забыл, как тебя зовут.
Ляля встает.
– Да и пофиг, – отвечает она. – Не надо запоминать. Это ж на один раз.
Она идет в коридор, чтобы обуться.
– Нет, я понимаю, просто, типа… я часто сплю с кем-то, и обычно… я ничего особо не чувствую… но мы вчера так… целовались… – он тоже похож на вареную креветку.
– Я тоже забыла, как тебя зовут.
Ляля смотрит на него и видит себя – пристыженное тело без имени. Тело, принадлежащее кровати, простыне, латексу и слюням. Тело, отчаянно ищущее чего-то помимо себя самого. В ней вдруг, в районе камушка, взвивается крутым пламенем, как в зажигалке, которую переставишь случайно на максимум, понимание. Она не знает, где теснится в отведенном ей времени быть то неразгаданное чувство. Может, его и вовсе нет. Странным кровным теплом восходит ее тело – искать. Кажется, надо достать то яблоко – высоко оно, красно. Прежде никто не сумел. Вдруг у нее получится.
Она возвращается в постель, сбрасывая одежду на ходу – как тонкую сухую кожу древней змеи.
Она наконец нашла, и теперь она задыхалась. Воздух весь стал маленький – мельче ее восторженных легких. Она чувствовала мясистое их трепетание, бабочкины крылья. Скоро-скоро она взлетит. Все уже найдено. Ляля просыпается теперь рано, в пять. С мига распахнутых глаз она возбуждена. Половые губы ее слегка пульсируют. Ляля спрыгивает с кровати, все делает бегом. Ее жесты по-клоунски широки, а она сама чувствует себя гимнасткой, циркачкой, под купол подброшенная, летит там себе, кувыркается на трех ниточках, одновременно великая и крошечная в глазах других. Весь ее день преображен надеждой – вечером они встретятся. Теперь они видятся постоянно: гуляют по проспектам, ужинают в ресторанах, говорят о ерунде и о работе, а потом она часто у него остается. Ей нравится брать его под руку во время прогулок, нравится его одеколон, нравится, что он завязывает ей шнурки на кроссовках. И хотя последнее ей неловко, она не подает виду. Между ними не происходит ничего особенного: они не строят совместных планов на будущее, не поливают друг друга ежевечерними бреднями о семье. Оба держатся на комфортной дистанции неполного доверия, где есть место побегу и место ростку. Ляля очарована и не замечает почти, что с той их первой ночи они больше ни разу не переспали. Сначала она сама решила, что не стоит: нужно быть взрослыми, дать себе время. Но идут недели, и она тянется к нему, перед сном кладет голову на грудь, целует кончиком языка, изворачивается гимнасткой, чтобы он уподобился льву, но не получает ответа. Сегодня он снова уснул, пока она стаскивала с себя под одеялом трусы в знак намека.
Он часто и много целует ее, и Ляля пытается убедить себя, что на первых порах в здоровых отношениях это нормально – целоваться и только. Она даже погуглила в интернете, и там сказали – да, норм. Но бывает, она приходит домой после свидания и ступней пинает деревянный каркас кровати. Один удар, второй, и чем ей больнее, тем легче и приятней. Стол она бьет кулаками, дверь сносит плечом или локтем. Подушку можно швырять или кусать, а тарелки приятно разлетаются в ванной на крупные острые половинки. Когда сильно сбивается дыхание, она бросается на кровать и долго рыдает, сотрясаясь. Сколько можно ждать, ну сколько? Сколько надо, столько и подожду, подожду. Ей страшно, вдруг она что-то сделала не так. Слишком много приставала, слишком развязно себя вела, может, чем-то его обидела… Может, она ему вовсе и не нравится… Хотя ведь он сам говорил, что у него было много партнерш, он ведь такой же, как она, не может быть, чтобы ему… не хотелось?..
Ляле сложно выдерживать напряжение тела. Оно готово лопнуть, как воздушный шарик, зависший под куполом в полосатом цирке. Кто-то выпустил его из рук, а поймать не успел, и шарик утащило наверх. Шарик толкается у верхушки шатра, напарывается на канаты, распорки и светодиоды, весь насыщенный кислородом или гелием, чем их там наполняют, такой жадный до человеческих рук. Но никто его почему-то не забирает. Сегодня Ляля собирается напомнить о себе.
Она проводит в душе несколько часов, тщательно бреется по методу стриптизерш: сначала по росту волос, а затем против роста, чтобы не торчало ни волоска. Становится, как положено женщинам из рекламы или порнухи, шелковистой и блестящей. Надевает ненавистное ей дорогое белье, ужасно неудобное, с грубым кружевом. Такое белье почему-то синоним секса, значит, попробуем. Сверху совсем легкий, почти призрачный сарафан. Наивный макияж с едва заметным румянцем, игривый и чуть лукавый за счет небольших стрелок в уголках глаз. Туфли на тонком каблуке и черный клатч. Элегантно и эротично, не слишком броско и не пошло. Она определенно заслуживает того, чтобы ее захотели.
Они встречаются в ресторане, дорого и мало едят, немного гуляют и едут к нему. У входа, пока он неловко разувается, она прижимает его к стене и размашисто целует. Он отстраняется:
– Ты чего? – спрашивает он.
Ляля остается с распахнутым ртом, несколько секунд приходит в себя и отвечает:
– Я сексом с тобой хочу заняться.
Он хмыкает и ловко выворачивается.
– Я думала… тебе же тогда понравилось… ты сам говорил.
– Ну да.
