кто остался в Варшаве. Кто остался, а кто вышел. Мы всегда откуда-нибудь выходили и больше не возвращались, но разница заключается в том, что если бы тогда никто не вышел, то нас бы вообще не было. Я никогда не мог уразуметь этой мрачной безжалостной логики, меня долгие годы удручала неотвратимость того выбора. Разве не оказались бы мы в каком-нибудь другом месте — не здесь, так там? Не сегодня, так… Ведь молекулы, о танце которых говорил пан Леон, — разве не сложились бы они в конце концов в наши тела и умы — даже если бы дедушка с бабушкой не покинули город после первых сентябрьских бомбардировок?
Я пересек столовую. Она была пуста. Тут ничего не изменилось. За пятью окнами веранды белые колонны все так же поддерживали чуть покатую крышу, пестрые цветочки весело выглядывали из гипсовых вазонов, в щелях между плитами дорожки рос тысячелистник. Внутри по-прежнему стоял под портретом еврейской пары служебный стол. Посуда убрана, только немного крошек оставалось на клеенке да три засохших круглых следа напоминали о местоположении наших кружек с ночным чаем. Дальше, за стеклянными дверями, простирался бальный зал. Я толкнул их. Двери не поддались. Ручки были связаны бечевкой. Мне, однако, казалось, что изнутри доносится разговор. Разговор, которого я не помнил или которого не мог прежде слышать. Но я улавливал лишь шелест голосов, смутные, расплывчатые контуры фраз, отдельные слова.
Я прижался лицом к хрустальному стеклу.
* * *
— Что за туман! Хоть ножом его режь! Где это видано?!
Пан Леон. Его сетования. Небось все утро играл с паном Абрамом в карты, пан Леон, как всегда, проиграл, а потом единственный осмелился высунуть нос на улицу.
— Катастрофически мокро, — сообщил он взволнованно.
— Конец света! Как есть — конец, — тут же сыронизировал пан Абрам.
— Раз имеется начало, должен быть и конец, — парировал пан Леон. — Что тут удивительного?
— Так я вовсе не удивляюсь. Просто беспокоюсь за вас.
— Почему это? — возмутился пан Леон. — Почему вы беспокоитесь? Что он опять надумал?! — обратился он к собравшимся.
— Конец света, а вы к нему готовы? Набожный еврей должен каждый день готовиться к приходу Мессии, — дал пан Абрам ученое объяснение.
Пан Абрам всегда любил объяснять, как и что принято у евреев. Рассказывать о нашей традиции. О том, что было в давние времена, как тогда ходили, спали, ели и все утро напролет пели в синагоге. О том, какая тогда была жизнь. Как мы, как они когда-то жили. Я не понимал, почему так было когда-то, а теперь — нет. Что произошло, отчего они перестали делать то, что принято у евреев, и по какой причине, вместо того чтобы без конца об этом толковать, не живут так, как рассказывают, будто жили раньше?
Про пана Леона понятно, потому что пан Леон был революционером, подобно бабушке, дедушке, дяде, тете, пану Бялеру и другим, и, будучи революционером, верил в лучший мир и за этот лучший мир сидел в свое время в тюрьме. А новый, лучший мир, объяснял он, нужно строить на руинах старого. Но ведь пан Абрам не был прогрессивным, во всяком случае, таким прогрессивным, как пан Леон с паном Бялером. Кроме того, что касается пана Абрама, я отчетливо чувствовал, что у него есть тайна, что он скрывает от меня что-то нехорошее, мешающее сказать прямо, в чем дело со всей этой традицией и почему, собственно, мы не живем так, как жили раньше. Ведь не было ни малейших сомнений — пан Абрам очень тосковал по тому старому миру, но не умел повернуть время вспять, чтобы этот мир нам возвратить. А впрочем, может, они все по нему тосковали, просто из-за этой революции, материализма и прогресса никто не желал в этом признаваться?
— А, Мессия? Очень вовремя. К чему нам тут Мессия? Говорят, как определить фальшивого: по тому, что он явился, — захихикал пан Леон. И добавил более серьезно: — А впрочем, где ему тут разместиться, в этой развалюхе? Не стыдно нам будет принимать его здесь?
Он развел руками. Опустил голову и оглядел себя, потом перевел взгляд на пана Абрама и на пана Хаима, который подремывал в своем плюшевом кресле, тщательно закутавшись в клетчатое одеяло.
Пан Абрам решил утешить старого товарища.
— Будет четвертым игроком в бридж. Для миньяна слишком мало, — улыбнулся он.
— Слишком мало, слишком мало! — воскликнул пан Леон. — А где сказано, что количество непременно переходит в качество?
— Вы меня спрашиваете? — иронически поддел его пан Абрам.
Пан Леон понял, что зарапортовался.
— Это вы меня запутали! — проворчал он обиженно. — Разумеется, переходит, а как же иначе.
Надувшийся пан Леон дважды обошел холл. Остановился неподалеку от коленопреклоненной фигуры.
— Вы видели? — спросил он с вызовом.
Директор затыкал щели в высоких окнах. Он не заметил пана Леона.
— Черт! Все поломано. Ни одного прямого гвоздя в этом доме не найдешь.
— Вы не видели? — не отступал пан Леон.
Директор дома отдыха вздрогнул, словно на нос ему села пчела.
— Что видел? Я ничего не видел и ничего не хочу видеть. Господи, дай мне только теплый угол и оставь меня там, в тишине и покое. И чтобы никаких ссор!
— Ссоры — наше фирменное блюдо, — заметил пан Абрам. — Разве не ссорились мы в пустыне? Ежеминутно и ежесекундно! Это плохо, то плохо, еда невкусная, соседи плохие, родственники не такие, как надо.
Тогда было из-за чего ссориться. Наши скитания только начинались. А теперь, когда они едва не закончились? Как после этого ссориться? Есть ли теперь в этом хоть какой-то смысл? А может, пан Абрам с паном Леоном завершили наш исход? Последние спорщики из тех краев. Их повествование, исполненное бодрости и внутренней энергии, которую они уже не сумели нам передать, целиком потратив ее на собственное выживание, упорное цепляние за жизнь. Остались их следы на дюнах, среди можжевельника, сосен, рябин, на мостовой и под ней, меж комьев земли.
— Ну и пожалуйста! — не уступал пан Леон, вызывающе поглядывая на пана Абрама. — Так, значит, не скажете, к чему он клонит?
Директор старался не обращать на него внимания. Он молча и тщательно укладывал скатанные в рулоны одеяла, чтобы не дуло из щелей. Несмотря на его усилия, туман продолжал заползать внутрь.
— Отвратительное лето в этом году, — заявил он.
— Было хоть раз так, чтобы он не назвал лето отвратительным? — отозвалась из своего угла пани Теча.
— До войны, до войны было, — уточнила пани Гриншайн.
— Мне кажется, до войны его тут еще не было… — задумалась пани
