меня и извинился. Этот параграф больше подходит сюда, повторила я.
Он смотрит на меня.
Я смотрю на него.
Мне знаком этот взгляд.
Я знаю, что он значит.
Я и хотела, и не хотела.
Мы ничего не говорим, и он встает и быстро оглядывается, будто изучает квартиру, где какая комната, и оценивает расстояния. Я тоже встаю и следую за ним к двери спальни. Мысленно возвращаясь назад, думаю, что, может, первой встала я, а потом он, что к двери пошла я, а он за мной. Но закрыл ее за нами он.
Потом он спрашивает, какой мой любимый цвет и какой зверь меня больше всех пугает.
Я отвечаю: фиолетовый и человек. Тогда он признался мне, что пишет стихи.
В следующий раз мы встречаемся у него, и я говорю: больше я с тобой видеться не буду.
Он снимает жилье вместе с другом, который у своей девушки, и окна занавешены, кровать разобрана, а в комнате темно и не хватает воздуха.
Говорю ему: это неразумно.
Он снимает одежду.
Говорю, что ему ничего нельзя требовать от меня и что ему вполне можно молчать.
Он целует меня.
После чего я говорю, что нам нужно это прекратить.
Это ни к чему не ведет.
Потом он вдруг объявляется на машине своей мамы и произносит: я подумал, что мы могли бы кое-что сделать вместе.
Я смотрю на него: это слишком рискованно.
Он улыбается мне.
Сажусь в машину, и мы едем куда глаза глядят, и он говорит, что у него в багажнике палатка и спальные мешки.
Я помню ухабистый отрезок пути.
Я лежу на лугу, а он срывает веточки вереска с моего свитера.
Впереди вся ночь.
Сообща мы собрали палатку, складываем ее, бросаем в багажник и покупаем кофе на заправке на обратном пути.
Когда мы стояли у прилавка, он гладил меня рукой по спине.
Я говорю: не здесь.
Тогда он снова проводит рукой по моей спине и произносит: я на тебе женюсь.
Он спрашивает, можно ли ему переехать ко мне.
Я говорю: нет, мы не пара.
Тебе нельзя влюбляться в меня.
Я роняю фразу, а он роняет руку.
Я так и знал, говорит он.
Он приходит ко мне и плачет.
Я готовлю ему тосты, прежде чем он уходит.
Он звонит и говорит, что хотел услышать мой голос.
Он говорит: я не меняю простыни три недели, с тех пор как ты ко мне приходила.
Он говорит: понадобится время, чтобы восстановиться.
Я знаю, отвечаю я.
Он говорит: мама увидела то наше фото, что я снял на мобильник.
Когда осенью я случайно вновь встретилась с ним в магазине, он сказал:
я страдал.
Обязательства выгодной дружбы
Неделю спустя кит все еще на берегу, и, по словам Хокуна, это потому, что об останках сообщили по телевидению. Журналистка взяла интервью у морского биолога, и люди хлынули взглянуть на кита. Многие заходят в магазин, так что Хокун продал столовый сервиз на двенадцать персон, торшер, картину с изображением ангелов и люстру. Он указывает на провода, что свешиваются из электрического патрона на потолке, и я констатирую, что люстры действительно больше нет. Однако, несмотря на то что кит вызвал небывалый бум в местной торговле, пора бы, мол, его уже и убрать, поскольку запах распространяется по всему городку.
— Запах, естественно, не из приятных, и он все усиливается, — продолжает Хокун и поясняет, что животное слишком крупное, чтобы его можно было закопать прямо на берегу. Поэтому связались с береговой охраной, и сейчас решается, не вытащить ли труп в море и попробовать ли его утопить. Опасность в том, что он может сесть на мель где-нибудь еще. — Мне показалось любопытным замечание морского биолога из Рейкьявика относительно того, что у китов разнообразные и сложные взаимоотношения. Эти два слова — «разнообразные» и «сложные» — засели у меня в голове, потому что недавно Эва ни с того ни с сего заявила мне, что взаимоотношения людей многообразны и сложны.
Пока Хокун крепит ножку ночного столика, я осматриваюсь в поисках своей библиотеки и замечаю, что «Судьба малых языков в эпоху глобализации» — сборник моих статей, легших в основу диссертации, — так и стоит на полке среди других книг. Вообще-то, на прошлой неделе я видела, как одна женщина взяла книгу, повертела ее в руках, прочла название на корешке и поставила обратно на полку. Трудно описать это чувство точнее, но мне в голову приходят слова одного моего коллеги, который произнес их, похоронив мать, скончавшуюся после тяжелой и продолжительной болезни: «Приятно сознавать, что теперь она в безопасном месте».
— Они улетают как горячие пирожки, — говорит Хокун. — Придется мне попросить у вас еще книг.
На прошлой неделе я продал больше пособий по грамматике, чем детективов.
Поскольку в городке вырос интерес к лингвистике, Хокун решил увеличить цену с пятисот до тысячи крон за экземпляр.
Пару мгновений он молчит; кажется, его что-то гложет.
— Хотите, чтобы я снял с продажи подписанные книги, если таковые снова обнаружатся?
— Нет, спасибо, в этом нет необходимости.
Хокун колеблется.
— Честно говоря, Гердюр из банка купила одну книгу, в которой есть написанное от руки предложение, и отказывается возвращать ее. Она прислала мне фото.
Он вытаскивает телефон и читает:
— Тебе не одиноко под одеялом без меня?
Я пытаюсь вспомнить, сколько книг одолжила поэту, пока он работал над дипломом. По мере того как он мне их возвращал, я, не открывая, ставила их обратно на полку.
Хокун убирает телефон в нагрудный карман, снова принимается рассуждать о ките и говорит, что подумал обо мне, когда специалист по китообразным сказал в телеинтервью, что длиннорукие полосатики — одинокие существа, которые испытывают нужду в общении лишь время от времени. Они вроде как связывают себя обязательствами выгодной дружбы на несколько недель или месяцев, а в остальное время держатся особняком.
— Это выражение показалось мне примечательным, поскольку именно его употребила моя Эва, когда поинтересовалась характером наших отношений. Она спросила, применимо ли понятие «выгодная дружба» к торговле книгами по языкознанию.
На несколько секунд он возвращается к своему занятию, а потом меняет тему и спрашивает, правда ли, что я пою.
— Кое-кто прознал, что в школе вы пели в хоре.
Он улыбается.
— Дело в том, что у нас в церковном хоре не хватает голосов, вот мы и подумали, не хотите ли вы присоединиться.
Хокун добавляет, что отвечать сразу необязательно, мол, у меня есть несколько дней подумать,
