море. Бабушка подошла ближе.
— Вот, это здесь.
Она посмотрела на меня с грустной улыбкой. Я искренне была уверена, что бабушкин дом стоит на своем месте. Пусть и не в прежнем виде, но я верила, что он все еще существует. Потеряв дар речи, я побрела к пустырю. Откуда-то доносился запах жженой сухой травы.
— Следующий после меня хозяин продал землю. Кажется, они собирались что-то построить здесь, но сейчас… — Бабушка присела на землю. — Я тоже давно тут не была. С тех пор как они снесли все, мне было слишком больно сюда приходить. Но сегодня мне вдруг подумалось, что с тобой я смогу снова побывать здесь.
Бабушкины слова мягко коснулись моего сердца.
— Твоя прабабушка умерла примерно в это время года. После похорон я вернулась домой, но не смогла заставить себя войти… Стояла и топталась тут на обочине. Мне было страшно. Казалось, если зайду домой и своими глазами увижу, что там никого, то придется окончательно признать, что мамы больше нет на этом свете. Вот я и топталась тут. Верно в старину говорили: плач дочери и на том свете слышен… Так я промучилась целый год, а потом приехала погостить ты. Не представляешь, как я была рада. Я ведь думала, что моя жизнь кончена. Но тут появилась ты, и я поняла, что это не так.
Бабушка легко коснулась ладонью цветов. «Я знаю, что сейчас ты тоже плачешь втайне от всех. Но не думай, что твоя жизнь кончается на этом» — именно такой посыл я услышала в ее словах.
— Я бы тоже хотела увидеть прабабушку.
— А ты ее видела. Ты этого не помнишь, но, когда тебе было три, Мисон привозила тебя и твою сестру в Хвирён. Вы пробыли тут несколько дней, и ты все время хвостиком бегала за моей мамой.
Я уставилась на море, раскинувшееся за пустырем. В трехлетнем возрасте я была на этом же месте с прабабушкой, бабушкой и мамой. Мы вместе ели, спали и смеялись. Я и сейчас ясно могла представить себе бабушкин дом, каким он был, когда мне было три. И свою старшую сестру, с которой была неразлучна.
9
В пять лет я не понимала до конца, что такое смерть. Ведь сестра все еще оставалась рядом со мной. Она носила свою любимую голубую футболку и джинсовые шорты, а во рту по-прежнему не хватало двух передних зубов. «То, что мы с тобой играем, — это секрет», — шептала мне сестра. Мы играли на детской площадке, строя город из мокрого после дождя песка. Огромную лужу мы назвали морем, вырыли в песке канавки, чтобы направить поток воды, и настроили поверх них мостов. Сидя на скамейке, мы вместе наблюдали за ребятами, катающимися на роликах. Когда я ездила на велосипеде, сестра пристраивалась сзади на багажник и распевала песни. По ночам она забиралась ко мне под одеяло и шептала на ухо интересные истории. Я визжала от радости и смеялась в полный голос. Задирая голову вверх, я часто видела ее сидящей на ветке ближайшего дерева. Она весело махала мне рукой. Когда она звала меня по имени, я понимала, что сестра сейчас находится одновременно и здесь, и где-то в другом месте, но это не вызывало во мне никакого внутреннего противоречия.
Когда я рассказала маме о том, что играю с мертвой сестрой, мама начала колотить меня по спине, со слезами в голосе повторяя: «Не смей врать! Не смей причинять матери боль таким ужасным враньем!» Видя маму в таком состоянии, я не осмелилась возражать ей. Поэтому я сказала неправду: «Прости меня, мамочка! Прости, что соврала тебе». Я молила ее о прощении до тех пор, пока мама наконец не сменила гнев на милость. Сидевшая в уголке комнаты сестра наблюдала за нами, натянув одеяло до самой головы.
С тех пор как сестра появлялась рядом, я стала отталкивать ее: «Уходи, не подходи ко мне!» Она выглядела печальной, и от этого мне тоже становилось грустно. Вскоре сестра исчезла из моего мира. Иногда я вспоминала истории, которые она мне рассказывала, и свои ощущения рядом с ней, но все это постепенно переставало быть реальным, словно странный сон — из тех, что снятся, когда засыпаешь ненадолго посреди дня.
Я пошла в школу, выучила цифры и хангыль, научилась определять время по часам и узнала очевидные факты: например, что мертвые люди не умеют воскресать, и если уж они нас покинули, то никак не могут одновременно существовать в разных местах. Я вспомнила о том, как рассказала маме, что вижу мертвую сестру. Какой смысл был в том, чтобы бахвалиться своей искренностью перед человеком, испытывающим такую невообразимую боль? Моя искренность не имела никакой ценности в сравнении с маминой болью. Степень ее горя была совершенно несопоставима с моими переживаниями. Поэтому я продолжала врать. Со мной все хорошо, все в порядке, я отлично сплю, прекрасно питаюсь, никаких проблем. Я всегда улыбалась, будучи ребенком, и стала такой же взрослой. Улыбка не сходила с моего лица, даже когда внутри я корчилась от боли.
Вскоре после похода к превратившемуся в пустырь бабушкиному дому меня свалила с ног летняя простуда. Температура поднялась такая, что ночью мне было холодно, даже лежа под одеялом в одежде с длинными рукавами. Горло опухло, и каждый глоток отдавался болью в ушах.
Летний отпуск, запланированный на первую неделю августа, мне пришлось провести в постели. Возможно, это было и к лучшему, поскольку я совсем недавно вышла на работу и просить больничный было бы неловко. Я отправилась в больницу, чтобы поставить капельницу, и, лежа там, ощущала, как по венам из моего тела вытекает часть меня. Я думала, что хорошо справляюсь с жизнью в одиночку, но, заболев и потеряв на время способность управлять своим телом, внезапно пала духом.
Я принимала таблетки, пила воду и спала сутки напролет, обливаясь холодным пóтом. По утрам заваривала кашу быстрого приготовления и снова ходила в больницу на капельницу. Проведя таким образом несколько дней, я вдруг осознала, что уже давно не находилась без дела так долго. С большим запозданием я поняла, что за все то время, пока я писала докторскую диссертацию, устраивалась на работу, участвовала в проектах, узнавала об измене мужа, разводилась, собирала по коробкам свою жизнь в Сеуле и переезжала в незнакомый Хвирён, я ни разу толком не отдохнула. Все это время я бежала, глядя только вперед. Если мне причиняли боль, я отказывалась
