это все, так и знай, — твое счастье.
Мун, научивший ее обжигать кирпичи, незаметно для всех стал потихоньку слепнуть и окончил свою жизнь в совершенном одиночестве и глубокой печали. Грудь Чхунхи вдруг как будто сдавило, и растирающие тело руки на секунду замерли. Но она не плакала.
Завершив «баню», на которую ушло много времени, она взялась за одежду, сброшенную рядом, тщательно постирала и разложила на траве.
Из далекого ущелья повеяло холодом. Закрыв глаза, она оценила силу ветра, что пронесся, облизывая ее большое обнаженное тело. Давно она не испытывала такого ощущения свежести. Благодаря чистой воде ее обостренные с рождения чувства пробудились, и она смогла почувствовать смешавшуюся с ветром холодную и влажную атмосферу ущелья, запах енотовидной собаки, спящей в укромном месте в расщелине скалы, все ароматы диких трав, что вобрал в себя ветер, пролетая над полем. К ней пришло ощущение покоя от осознания того, что она наконец пришла именно туда, куда следовало идти, и давно сковывавшее ее напряжение потихоньку стало спадать.
Через некоторое время на нее, сидящую у колонки и успокаивающую дыхание, напало забытое чувство голода. Она направилась к канаве, где черпала воду, и вернулась с недавно пойманным ужом. Эта довольно крупная змея, толстая и длиной более трех футов, была еще жива и обвивала ее руку. Чхунхи зубами перекусила шею гада и стянула с него кожу; обнажилось плотное белое мясо. В желудке змеи не успели перевариться лягушка и какое-то насекомое с крыльями. Прополоскав добычу в воде и отмыв ее от крови, Чхунхи намотала на одну руку хвост змеи и, начав от самой головы, принялась поедать ее сырой. Она отдирала зубами кусок, тщательно жевала, и рот наполнялся приятным вкусом мяса хорошей жирности. Заглатывая мясной сок, она выплевывала пережеванные кости. Вот так за один прием она спокойно съела всю змею. И лягушку, вынутую из нее, прополоскала в воде и тоже отправила в рот.
Стоило в желудок, пустовавший долгое время, попасть белковой пище, как скоро он стал отторгать съеденное, и к горлу подступила рвота. После куска тофу[2], полученного у тюремных ворот от какой-то старухи, она поела впервые за девять дней, поэтому неудивительно, что организм отреагировал так тяжело. Она зажала нос и насильно заставила себя глотать пищу, извергаемую желудком. С трудом успокоив свое нутро, прополоскала рот холодной водой, встала и натянула на себя еще не высохшую робу. Разодранные и обтрепанные части штанин она оторвала совсем. Одевшись, Чхунхи какое-то время бессмысленным взглядом осматривала завод. Затем наконец потихоньку двинулась к домику. Бродивший у печей хорек испугался, увидев ее, и убежал в заросли травы. И резвившаяся над мелколепестником стрекоза затрепетала крылышками, уступая ей дорогу.
На завод вернулся хозяин.
Феномен
Начало этому длинному рассказу положила старуха, державшая столовую в Пхёндэ. Она умерла еще до рождения Чхунхи, и, поскольку их разделяло большое расстояние, они не подозревали о существовании друг друга. Трудно сказать, можно ли всю эту историю представить как драму о мести. И на вопрос, удалось ли старухе действительно насладиться своей местью, никому не дано ответить. Те, кто помнили о ее проклятии, уже покинули этот мир, ведь действия этой драмы разворачивались давно, в так называемую седую старину, когда в Пхёндэ появился первый поезд.
Столовая находилась в глухом месте недалеко от железнодорожной станции, и туда наведывались бродяги, прибывшие из других провинций, да работяги всех мастей, чтобы подкрепиться, выпить бражки и купить табака. Это хозяйство кое-как тянула старуха с таким уродливым лицом, какое редко можно увидеть под небом. Хотя внешность ее совсем никого не привлекала, посетителей у нее было немало, если сравнивать с другими забегаловками, а причина, возможно, крылась в том, что у этой хозяйки кухня содержалась в чистоте и стол она накрывала довольно опрятно — так сказывались привычки кухарки, всю жизнь проработавшей в чужих домах. Однажды зимним утром старуха собралась на рынок за продуктами, да прямо за дверью поскользнулась на льду и со всего маху шлепнулась о землю. Этот маленький каток она сама и залила, выплеснув накануне вечером за дверь воду после мытья посуды, однако старуха забыла об этом и в сердцах выпалила: «Чтоб ей околеть, этой гадине, что вылила воду под чужую дверь!» — и кое-как поднялась.
Вот так начинается рассказ. Легко, как ветер, пролетевший над долиной Пхёндэ много лет назад.
В тот вечер у старухи невыносимо разболелись поясница и бедро, но она подумала, что все пройдет, если полежать в тепле, и, подбросив в топку несколько поленьев — до этого ей было жалко тратить дрова на себя, — заползла под грязное одеяло. Однако и на следующее утро ей не стало лучше. Даже наоборот, поясница болела и ныла еще сильнее, да так, что малейшее движение причиняло страдание. Когда несколько лет назад ее всю ночь топтали бандиты из соседней деревни, явившиеся за деньгами, она смогла уже на вторые сутки встать на ноги и заняться делами. Сейчас же ею овладело нехорошее предчувствие.
Не в состоянии даже приготовить себе поесть, она целый день пролежала, постанывая от боли, и поднялась с трудом лишь к закату солнца. Старуха никогда не лечилась, даже если сильно простужалась, но в этот раз как-то доползла до вокзала, в аптечной лавке купила лекарство, выпила его и снова легла. На этом все и закончилось: больше она уже не встала.
Дело было в том, что ее тазобедренный сустав, давно ставший пористым и хрупким, как стекло, при падении раздробился на десятки частей, однако об этом не мог знать ни деревенский аптекарь, за всю жизнь не продавший ничего серьезнее таблеток от дизентерии, ни сама невежественная старуха.
Только через семь дней ее нашли чернорабочие, которые снимали у железнодорожной станции комнаты и подрядились рубить лес. Они пришли в столовую с мыслью отогреться после тяжелой работы в замерзшем лесу. А до этого посетители лишь заглядывали в столовую, где не горел свет, и почти сразу уходили ни с чем, недовольно бурча. Однако последним, наверное, очень хотелось горячей похлебки, и они, вызывая хозяйку, в нетерпении даже открыли дверь комнаты. Увидев лежащую неподвижно старуху, мужики сначала подумали, что она умерла. Однако несчастная стойко цеплялась за жизнь: лежа в темной комнате, она грызла оставшийся вареный рис, уже превратившийся в ледяной ком. Правда, из-за этого сломались два зуба из тех немногих, что еще у нее сохранились.
Теперь к ней изредка приходила вдова, жившая по соседству, приносила холодный рис
