оставил меня в покое, не потащил за собой в мастерскую, а пригласил туда только гостей, сначала наполнив бокалы дрожащей рукой и выпив с ними вместе.
Доктор и его жена последовали за Бенце. Элла плюхнулась на стул и, вытянув ноги, испустила вздох облегчения. Слава богу, ей наконец-то удалось сесть, заявила она, и теперь ничто на свете не заставит ее подняться с места. Скульптуру она еще успеет посмотреть.
— Все равно сходства с тобой не окажется, — прибавила она. — Где уж нашему Бенце лепить обнаженное женское тело.
— Гм. Как вы встретились?
— Где-то в городе. Люди теперь предпочитают вваливаться друг к другу неожиданно. Все слоняются и ищут, кого бы подцепить, затащить к себе или к кому бы нагрянуть. Каждый день мы ждем, авось стрясется что-нибудь. Но что может стрястись? — С выражением глубочайшего презрения она закурила сигарету. — Твой супруг страшно расхвастался, что остался на несколько дней соломенным вдовцом; ему во что бы то ни стало захотелось продемонстрировать свою скульптуру. А эти соблазнились, сожалеют только, что их во время сеанса не пригласили.
Между тем гости вернулись из мастерской и все трое уставились на меня, видно сравнивая со статуей. Аги, жена доктора, по-видимому, осталась вполне удовлетворена выставленной в мастерской дылдой; она умиротворенно чмокнула меня в щеку и прощебетала, что не знает, удалось ли Бенце уловить сходство со мной, но в скульптуре есть какая-то первобытная прелесть, и муж ее того же мнения.
— Не правда ли, Ене?
Ене возразил: не первобытная, а античная прелесть.
— Дело в том, — принялся объяснять Бенце, — что эта статуя, а также и вторая, мужская статуя не имеют самостоятельного значения. Они — лишь часть интерьера солидного интуристского дома отдыха. Там из большого зала широкая мраморная лестница ведет в галерею, и по обе стороны лестницы будут стоять скульптуры, поддерживающие колонны.
— Получится шедевр, — сказала Элла. — Сидящие на галерее будут видеть в основном их задницы…
Аги весело засмеялась, я тоже засмеялась, хотя и невесело. Речь, правда, шла о творении Бенце, и эта шпилька должна была уколоть скорее его, но я также чувствовала себя задетой.
А Тибор подхватил:
— Формы несколько утрированы… поэтому вопрос о сходстве с Эвой…
Тут все засмеялись. Бенце, который в другом случае промолчал бы, стал оживленно рассуждать о проблемах современной скульптуры:
— К сожалению, в столичных мастерских почти не найдешь сто́ящих работ, а между тем на площадях и в парках собираются поставить статуи исторических деятелей. Скульптуры должны украшать пляжи, их можно дюжинами разместить по берегам Балатона, на аллеях, во всех красивых уголках. Но, увы, в наличии имеются лишь уменьшенные гипсовые копии, которые в лучшем случае можно расставить по углам конференц-зала или украсить ими письменные столы, пресс-папье… Греки же… — И он начал распространяться об античной скульптуре.
Насмешливо скривив рот, Тибор за его спиной подмигивал мне, паясничал, как всегда, когда кто-нибудь при нем пускался рассуждать на серьезную тему.
Я наблюдала за Бенце. В нем было что-то внушительное, бородатое лицо напоминало Толстого; он говорил не спеша, закругленными фразами, веско, основательно и мог ненадолго увлечь непритязательных слушателей.
— У древних греков, — объяснял Бенце, — скульптура являлась частью архитектуры, все статуи входили в архитектурный ансамбль здания или города. Скульптура наравне со зданиями создавала облик города. Теперь, конечно, бессмысленно развивать эту тенденцию, ведь статуя по соседству с современным многоэтажным домом способна произвести лишь комическое впечатление. Зато сады, парки, водные пространства, вообще все, что связано с природой, а также интерьеры зданий предполагают скульптуру. Следовательно, статуи нужно вынести из города или внести в здания…
Тут я рассмеялась и пошла помочь Аннушке: взять у нее черный кофе и что-нибудь на ужин. Она уже хлопотала на кухне и была довольно сердита: видно, ей пришлось прогнать своего жениха.
Когда я вернулась к гостям, Тибор, покопавшись среди пластинок, поставил танцевальную музыку и тут же пригласил меня. Мы пошли танцевать в другую комнату. Я спросила и его, впрочем без особого интереса, как все они встретились.
— А бог его знает! Разве это так важно? Я играл при Элле роль рыцаря. Вдруг нагрянули Бенце и Ене с женой. Дальнейшее вам нетрудно себе представить, не так ли?
— Что именно должна я представить?
— Не знаю. А я человек ехидный! Я представляю себе так: Элла жаждала этой встречи, да и остальные не возражали, хотя теперь чувствуют себя не совсем в своей тарелке, потому что вы оказались дома. Все, кроме меня, я же только сейчас начинаю наслаждаться жизнью.
— Ни слова не понимаю.
— Видите ли, находясь при Элле, я служу веским доказательством того, что она неравнодушна к мужчинам… Но следует заметить, я играю при ней роль декорации только для общества… Чрезвычайно забавно, что женщины, считая меня игрушкой в руках Эллы, испытывают ко мне жалость, а вам ведь известно, как облегчает участь мужчины жалость женщин.
— Я поняла только, что теперь вы будете перемывать всем косточки, а это уже кое-что.
— Ну, а последнее увлечение Эллы — это Аги, которой она обещала достать роль в фильме. А та гусыня всему верит. Бенце же вообразил, что молодая докторша без ума от его бороды, ведь он обожает, когда его окружают обожанием, и прикидывается этаким унылым старичком. Бенце еще не скрывает своего возраста — пока что он в расцвете сил, — но уже любит, забегая вперед, разыгрывать из себя старика, как мальчишка — взрослого. Увы, ему придется обождать еще лет пятнадцать — двадцать, лишь тогда он заслужит эпитет «старого мастера». А вам я не завидую: через пятнадцать лет вы будете играть роль пусть еще привлекательной, но уже сорокапятилетней супруги старого мастера.
— Ну, ладно, ладно. Надеюсь, вы станете моим утешителем не раньше, чем через пятнадцать лет.
— Откуда вы взяли, что я собираюсь стать вашим утешителем?
— Вы, Тибор, очень похожи на маленького Морица из анекдотов. А он только о том и помышляет.
Усмехнувшись, Тибор пожал плечами.
— Ну что ж? Я не особенно это скрываю.
7
Часов в десять явилось еще человек пять. Элла и Аги созвонились с теми, кто случайно пришел им на память, и уговорили их прийти посмотреть скульптуру. Бенце был очень польщен: новые посетители, судорожно припомнив несколько терминов, выразили ему свое восхищение; один сравнил статую с произведениями Родена, другой — с греческой скульптурой, третий — бог знает о чем, но все рассыпались в похвалах. Бенце напустил на себя умный, глубокомысленный вид, и я чувствовала, что в душе он упивается, ведь ради таких минут он и жил. А я завидовала
