мог все проверить за такой короткий срок. Я буду протестовать.
— Ага, значит, тебе уже известны результаты проверки? Прекрасно! Но знай — я человек прямой и честный, — из-за твоего, с позволения сказать, препарата погибло семнадцать вполне здоровых лошадей. Шутка ли!
— Ты не точен.
— Поправь меня.
— Кони эти все равно погибли бы. У них был сап в тяжелой форме. Сыворотка ускорила конец. Вот и все.
— Это еще не доказано. А значит, и не достоверно. На безрыбье, говорят, и рак — рыба. Ветеринара здесь не было, ты приехал и почувствовал себя полным хозяином, вот и натворил дел без ведома свыше. Это самоуправство, ноздревщина, безответственность, халатность…
— Договаривай.
— И если хочешь — преступление.
Язвительный тон, которым были произнесены последние слова, окончательно вывел из себя Санжажава. Приезжий врач с изумлением следил за ним — спокойный, выдержанный человек вдруг словно превратился в барса, готового к прыжку!
— Ты не ученый, а последний бюрократ! — выкрикнул он, наступая на Норолхожава.
— Успокойся, дорогой — испуганно пробормотал Норолхожав, на всякий случай отступая к двери. — Ты же знаешь, я всегда был объективен, справедливость для меня превыше всего, даже дружбы.
— Ты объективен? Формалист, вот ты кто!
Санжажав вдруг устало махнул рукой и замолчал. Он мог бы напомнить Норолхожаву, что тема его диссертации меньше всего нужна науке, зато помогла Норолхожаву сделать карьеру. О чьих интересах он тогда думал? Во всяком случае, не о государственных. А еще кричит о справедливости.
Да, все оказалось гораздо хуже, чем он предполагал. И все-таки надо держать себя в руках. Волноваться — значит признать себя виновным. Санжажав так сжал кулаки, что ногти впились в ладони.
— Мне кажется, в комиссию надо было назначить людей более компетентных, — сказал приезжий врач. — При подобных обстоятельствах очень трудно установить истину.
— Вы думаете, в центре станут создавать новую комиссию? Зря тратить народные деньги? Нет, мы свой долг выполним. Я сегодня же составлю акт, а завтра мы принесем его товарищу Санжажаву на подпись.
— Я, пожалуй, воздержусь пока от выводов, — сказал приезжий врач. — Изложу свое мнение особо. Я вам еще вчера говорил об этом, товарищ Норолхожав. Так что уж меня увольте, прошу вас.
— Ладно, как хотите. Так вот, товарищ Санжажав, завтра утром прошу вас быть на месте. Подпишите акт.
— Ладно, — угрюмо ответил Санжажав, — а сейчас прошу не мешать мне работать.
— Ты гонишь нас? Так я и знал. Какой же ты мелочный, Санжа! Напрасно Цэрэндулма тебя всегда защищает.
— Она совсем другой человек. Не чета тебе. На ее месте я бы и дня с тобой не прожил, — зло сказал Санжажав и, чувствуя, что говорит совсем не то, поправился: — Во всяком случае, постарался бы на тебя повлиять.
— Извини, но моя личная жизнь тебя не касается. Завидуешь? Впрочем, ты всегда завидовал мне. А может, и того хуже — ненавидел?
— Больше ни в чем ты меня не подозреваешь?
* * *
На другой день Норолхожав принес Санжажаву акт и, пока тот читал, не сводил глаз с его лица. Однако Санжажав ни одним движением не выдал своих чувств, хотя акт ошеломил его. Он, конечно, знал, что хвалить его не будут. Ведь только вчера Норолхожав высказал свое отношение к этому делу. И все же… Аккуратно — буква к букве — беспощадные строчки, выведенные хорошо знакомой рукой. От этого было еще горше. В акте говорилось, что ветеринарный врач госхоза «Три источника» товарищ Санжажав исключительно в корыстных целях, рассчитывая получить ученую степень, дважды применил при лечении больных сапом лошадей ранее нигде и никем не апробированный препарат; в результате допущенной халатности, которую можно назвать преступлением, погибло семнадцать здоровых лошадей. Далее говорилось, что ветеринарный врач Санжажав скрыл оба эти случая от администрации, а в актах указал, что лошади погибли от сапа. Государственная комиссия считает действия ветеринарного врача Санжажава преступными.
Санжажав дважды перечитал документ, от которого теперь зависела судьба его исследовательской работы, ставшей частью всей его жизни. Он поднялся из-за стола и, в упор глядя на Норолхожава, сурово сказал:
— Вы подошли к моему делу крайне несерьезно. Кому-то поверили на слово, а со мной даже толком не побеседовали. Хотите уйти от главного, ответственности испугались? Ваш акт никуда не годится. Он затемняет, искажает факты. Я категорически протестую. Это мое последнее слово. Кстати, вы беседовали с руководством госхоза?
— Это вовсе не обязательно. А что акт мой пришелся вам не по вкусу, это дело ваше. Я написал сущую правду. И будь у вас хоть капля здравого смысла, вы не стали бы лезть на рожон. Как говорится, повинную голову и меч не сечет. А вы стараетесь увильнуть от ответственности. Стыдитесь!
Голос Норолхожава дрожал от негодования, тонкие ноздри его раздувались.
— Вот каким вы стали, Норолхожав. Кто мог подумать… — задумчиво произнес Санжажав, испытывая смешанное чувство грусти, жалости и отвращения. У него слегка кружилась голова, хотелось настежь распахнуть окно и вдохнуть свежий воздух. Однако ноги, как назло, будто приросли к полу и не повиновались.
Он не отрывал глаз от Норолхожава. Дорого бы он дал за то, чтобы все это оказалось дурным сном. Но это было явью, перед ним стоял его закадычный друг, который вынес ему смертный приговор. Впрочем, посмотрим еще, кто окажется правым. Норолхо был очень бледен. Санжажав впервые заметил, что глаза у него желтые, с беспокойно бегающими зрачками.
— Как же ты дошел до этого? — спросил Санжажав.
— Сейчас речь идет не обо мне. Вы, кажется, изволили («Слово-то какое подобрал — изволили!») выразить недовольство нашим заключением, обжалуйте его в любую инстанцию. Это ваше право.
— А вы что скажете? — обратился Санжажав ко второму члену комиссии, который в нерешительности стоял в дверях.
— Я еще вчера говорил, что у меня несколько иное мнение. Хотя многое и для меня остается загадкой. Товарищ Норолхожав требует, чтобы я подписал акт. Возможно, я это сделаю, но с оговоркой.
— Что ж, мне остается лишь поблагодарить вас за искренность.
Санжажав сделал шаг и нечаянно оказался рядом с Норолхо, тот невольно заслонил лицо. Санжажав рассмеялся.
— Не бойся, не ударю. Иди своей дорогой.
Не глядя на Санжажава, Норолхожав, стараясь придать своему голосу мягкость, сказал:
— Полагаю, что вам хоть и не нравится акт, а подписать его придется. Пожалуйста, поставьте здесь ваше имя.
Санжажав еще раз пробежал глазами четыре густо исписанных страницы и на последней размашистым почерком написал:
«С материалами акта и его выводами согласиться не могу, поскольку они не соответствуют истине. Санжажав».
Прочитав это, Норолхожав деланно засмеялся:
— Советовал бы вам согласиться. Как бы не пришлось впоследствии раскаяться. Может, передумаете,
