пока не поздно?
Но не таков был Санжажав, чтобы испугаться громких слов, которыми прикрывался наглый демагог и бюрократ. Санжажав прищурился и неожиданно присвистнул.
— Нет, и еще раз — нет!
Тут Норолхожав дал волю своему озлоблению. Он вернулся от дверей и, захлебываясь от ненависти, крикнул:
— Никогда, слышишь, никогда из тебя не выйдет ученого! Ученым надо родиться! Куда же ты лезешь, дурак, слепец?! Остановись, пока тебя не упекли за решетку!
Он задыхался от ярости и не выбирал выражений. Санжажав, напротив, был удивительно спокоен. Первым его побуждением было указать на дверь распоясавшемуся чиновнику. Но он этого не сделал. Он только повернулся к Норолхожаву спиной и стал вполголоса напевать какую-то песенку — о весне, о степном раздолье. Норолхожав вышел, хлопнув дверью так, что жалобно зазвенели стекла.
Чувствовал он себя отнюдь не победителем. На душе было прескверно. Поймав на себе сочувственный и в то же время укоризненный взгляд своего спутника, Норолхожав зло бросил: «Перемелется — мука будет», — на что тот ничего не ответил, лишь вздохнул и покачал головой.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Душевное напряжение последних дней не прошло бесследно. Санжажав заметно осунулся, побледнел, словно с лица его сошел загар, на щеках обозначились складки — предвестники морщин. Он стал угрюм, молчалив. Но держался по-прежнему прямо, походка его не утратила твердости. Только в выражении глаз и в непривычно вялых движениях сказывалась иногда усталость. Но и ее он как-то не замечал в море забот и дел.
Было за полночь, но Санжажав и Долгорсурэн еще не спали, хотя легли рано. Слабое пламя свечи бросало блики на их лица. Санжажав встал, взял еще одеяло и, заботливо укрыв им ноги жены, спросил:
— Не озябла?
— Нет, — вздохнув, ответила Долгорсурэн. За окном бушевал ветер, он дул несколько суток подряд, не зная отдыха даже ночью. Едва заметно шевелились занавески на окнах. Долгорсурэн вглядывалась в лицо мужа. От бессонных ночей глаза его покраснели, веки припухли.
— Когда все это кончится, Санжа?
— Зачем ты спрашиваешь? Я ведь работаю по-прежнему, словно ничего не произошло.
— Вижу я это твое «по-прежнему», — прижимаясь к мужу, проговорила Долгорсурэн. — Скажи, сколько можно так мучиться? Пожалел бы себя!
— Я своего добьюсь, вот увидишь. — Он провел рукой по ее волосам. — Не волнуйся. Все силы положу, не такой уж я у тебя слабенький. Вот пощупай, какие мышцы, — пошутил он.
Но разве можно обмануть любящее сердце? Долгорсурэн было не до шуток, и она с болью сказала:
— Ты смеешься, Санжа, а у меня сердце кровью обливается, как на тебя погляжу.
— Ерунда все это. Вот управлюсь немного с делами, быстро жирку наберу.
— Нет, не ерунда, — упрямо возразила Долгорсурэн, — я знаю, что ты прав, но нельзя себя так изводить.
— Что же ты предлагаешь?
Долгорсурэн молчала, потому что чувствовала, что единственный выход у мужа доказать свою правоту — это продолжать опыты.
— Пойми, не могу я так просто отказаться от всего, что сделано. Я буду отстаивать свою точку зрения. Я, родная, давно не ребенок, у самого сын растет. Уважала бы ты меня, делай я все только по приказу свыше? Ведь так неизвестно до чего можно докатиться — на любой свист, словно собачонка, бегать.
— Мы живем с тобой уже несколько лет, Санжа, а мне кажется, только сейчас я начинаю тебя узнавать по-настоящему. Не падай духом, вот увидишь, все у тебя получится.
Он долго молчал, задумчиво глядя в потолок. Долгорсурэн ласково потерлась о его щеку подбородком.
— Трудно мне, ох как трудно, Долгор!
Долгорсурэн в душе ужаснулась. Уж если Санжажав говорит, что ему трудно, — значит, положение очень серьезное, а она, жена, ничем не может ему помочь.
— И так ничего у меня не выходит, а тут еще эта проклятая комиссия. Но гораздо страшнее другое.
— Можешь не говорить, я знаю!
— Да, Долгор. Гораздо страшнее, что человек когда-то близкий и родной мой друг, товарищ, которому я доверял самые сокровенные свои мечты, предал меня.
— Ему не поверят!
— Эх, Долгор! Дай бог, как говорится, чтобы ты оказалась права!
— Не отчаивайся, Санжа!
— А разве я раскис?
— Да не то чтобы раскис, нет. Но ты не ешь, не спишь. Что же дальше будет?
— Пойми! Не каждый день теряешь друга. Этот злосчастный акт не идет у меня из головы.
— А может, акт здесь ни при чем?
— Как ни при чем?
— Может, вы по другой причине рассорились?
— Мы не рассорились, а разошлись навсегда. Рассорились — не то слово.
— И все же этот акт не причина, а следствие.
— Ты говоришь загадками. Объясни наконец, что ты имеешь в виду.
— Объяснить? — Поколебавшись, Долгор быстро проговорила: — Все дело в том, что когда-то вы не поделили одну девушку, Цэрэндулма ее зовут. — Долгорсурэн зажмурилась, из-под крепко смеженных век выкатилась слезинка и поползла по щеке.
— Ты никак не хочешь понять, что с этой девушкой меня связывала юношеская дружба. Впрочем, как знать, остался бы я в Улан-Баторе, может быть…
— Что «может быть»? — прошептала Долгорсурэн.
— Глупенькая, тогда бы я не встретился с тобой.
Долгорсурэн облегченно вздохнула и откинулась на подушку. Неожиданно во сне рассмеялся малыш. Санжажав встал, подошел к кроватке, прижался губами к темной головке — волосы пахли степной травой, разогретой на солнце горьковатой полынью.
— Спи, сын, спи, маленький, — тихо, ласково произнес Санжажав.
Стрелка часов показывала три.
* * *
Уже несколько дней подряд Санжажав объезжал скотоводческие участки, но ни разу не видел Дондока. Впрочем, доктор и не жаждал этой встречи. Он знал: попадись ему заведующий фермой на глаза, и он, Санжажав, не выдержит, скажет, что не к лицу пожилому человеку напраслину на другого возводить. На этот раз поездка принесла доктору удовлетворение. Доярки расхваливали новые утепленные коровники, сытный кукурузный силос. При встрече с Ринчинхандой Санжажав был поражен. Что с ней? Она так изменилась! Он даже не сразу узнал ее. Прежней Ринчинханды, бойкой, сияющей здоровьем и свежестью, не было и в помине. Заботы тенью легли на лицо, согнав со щек румянец, погасили озорной огонек в глазах. И походка стала тяжелой, словно несла Ринчинханда на плечах непосильное бремя. Улучив момент, Санжажав осторожно спросил молодую женщину:
— Что с тобой, Ринчинханда?
— Да так, ничего, — уклончиво ответила она и быстро переменила тему: — А у тебя все в порядке?
— Вроде бы. А что?
— До меня слухи дошли… — Она прямо взглянула ему в лицо и добавила: — Дондок-гуай рассказывал недавно, что ты нарочно напоил лошадей каким-то вредным лекарством и загубил полтабуна. Из столицы приезжала комиссия и признала тебя полностью виновным. Скоро дело будет передано
