некоторое время за большим столом остались сидеть только мы втроем.
– Сколько ты еще будешь в Белладжо? – спросил Аугусто.
– Еще два дня, – сказал я.
– А потом домой, в Белград?
– Да. Назад, домой.
– Не особо здо́рово там, да? Очень плохо? – спросил меня Аугусто.
– Не здо́рово. Может, будет хуже, – сказал я.
– А чего здесь не останешься? – спросил Луиджи.
– В смысле – остаться здесь? У меня же нет документов, и их нелегко получить.
– Всё можно устроить, если хочешь. Я тебе могу сделать документ, что ты повар с дипломом, и потом устрою тебя поваром, зарегистрирую по всем правилам, и ты тогда сможешь делать что хочешь. Всё можно устроить, здесь всё можно устроить, всё на Комо делается просто, всё что хочешь, – сказал Аугусто и улыбнулся.
– И что я тогда буду делать?
– Ну, работа тут есть: ты можешь возить сигареты в Швейцарию, или еще что-нибудь подвернется, – сказал Луиджи.
– Ну нет, Луиджи, не хочу я заниматься контрабандой сигарет, и работать поваром у вас на кухне тоже мне не по нутру.
– Да мы же будем просто как ширма, это всё фасад для бумажек, как ты не понимаешь? – сказал Луиджи.
– А что будет за этой ширмой, что будет перед ней? Моя гребаная жизнь. Забудь.
– В целом он прав, – рассудил Аугусто, посмотрев на брата, а потом снова повернулся ко мне. – Если бы у тебя деньги были, было бы легче, или если бы ты знал итальянский. А так смысла нет, такая жизнь и правда была бы ни о чем, что так, что так плохо.
– Ну так на сигаретах заработает, – сказал Луиджи запальчиво.
– Да хорош чепуху молоть, Луиджи, чего ж ты сам сигареты-то не возишь? – оборвал его Аугусто.
И эти двое начали ругаться – конечно, на итальянском. Я пил вино. Уже было поздно звать Бренду гулять, поэтому я остался с ними пить. Луиджи орал – голос у него был мощный, как труба. Аугусто тоже говорил громко, но всё же не орал. В отличие от брата, он свой голос контролировал лучше. Наконец парочка обменялась отборными ругательствами, а потом Аугусто поднял бокал с вином и мы втроем выпили.
– Во всяком случае, я точно могу тебе помочь с документами, – сказал Луиджи твердо.
– А я могу сделать тебе диплом повара, потом можешь хоть репортажи писать с матчей нашей «Белладжины», это можно устроить, это человеку из Сербии вполне может подойти, – сказал Аугусто.
– Да, здорово, что у меня есть ширма из вас двоих, – сказал я.
Мы болтали до самого утра. Смеялись, пили вино, пока Луиджи не уснул, сложив руки на столе и уронив на них голову.
– Надо же, такого еще не было. Обычно он сначала охрипнет, голос потеряет, а только потом заснет. Впервые уснул, не успев охрипнуть, – покачал головой Аугусто.
– Что, он всегда так громко говорит?
– Всю жизнь только и делает, что орет. Когда мы были детьми, он в Белладжо объявлял на улицах премьеры фильмов в кинотеатрах. Первая его работа, семь лет ему тогда было. Орет с малых лет.
29
Был полдень, я лежал на скамье Плиния Младшего уже больше часа. Было тепло и солнечно. С самого утра было понятно, что день будет погожий. Я проснулся в девять и, когда открыл окно, почувствовал на лице свежий влажный воздух – ветер дул с юга, небо было чистое, и я понял, что к полудню потеплеет. Именно так и случилось.
Я присвоил себе эту скамью, позаимствовал ее на время, но пришло время расставаться с ней. Я лежал и просто смотрел на гору Сан-Примо. Может, там наверху сейчас летает тот беркут и тоже радуется хорошей погоде – хотя, пожалуй, ему любая погода хороша. Со скамьи мне его не разглядеть, а он меня увидеть вполне мог, паря у себя в вышине. Никогда не забуду тот миг, когда я его впервые увидел, и как я потом за ним наблюдал. Так я лежал на скамье и вспоминал минуты там, наверху. Было здорово лежать вот так внизу, бездельничать и вспоминать эту удивительную, величественную птицу. Беркут вот не мог себе позволить так полежать на скамейке, ему бы это и в голову не пришло. Я лежал и пребывал в состоянии покоя – а ведь человек, который поднялся на вершину, и человек, который лежит на скамье Плиния Младшего, один и тот же. Как поднялся я на гору, как дошел я до этой скамьи, так и вернусь в Белград, а потом всё потечет своим чередом – дома или где-то еще. В итоге всё едино. Я достал блокнот и карандаш из кармана и подумал: попробую-ка я нарисовать то, что вижу, – вершину Сан-Примо. И нарисовал ее. Блокнот был небольшой, поэтому гора получилась на целый разворот, и еще одна птица поместилась. Вот и всё. Это единственная вещь, которую я здесь сделал, к тому же остался ею доволен, так что, пожалуй, не зря я получил этот грант. Нарисовав гору с птицей, я закрыл блокнот, положил его обратно в карман и продолжил лежать на скамье, стоящей на холме со смешным названием Трагедия. Правда ли, что Плиний Младший думал о сандалиях трагических актеров в Древнем Риме, или это чья-то выдумка? Быть может, его жизнь была похожа на мою? Не знаю, но холм бы я тоже так назвал – имя Трагедия ему удивительно шло. Совершенно чудесное место на полуострове, глубоко вдающемся в озеро Комо, почти в самом его центре, если так посмотреть.
Прошло еще полчаса после полудня, и стало свежее. Камень, из которого сделана скамья, враз охладел – больше не полежишь. Я прислонил к скамье палочку, которой стучал по земле и шишкам, – она больше мне не понадобится. И спустился вниз, оставив этот холм позади.
Я наткнулся на Бренду, она была не одна, а с компанией: Мерине – борец против сексуальной эксплуатации несовершеннолетних, композитор Клентон, биолог Катай и художник Карл. Они шли по большому саду виллы Сербеллони играть в петанк[23] и позвали меня с собой. Я согласился. Бренда сказала: они предупредили персонал виллы, что придут на обед немного позже, – хотели по максимуму использовать погожий день и поиграть. Никто из них, правда, правил не знал, но это ерунда, всем просто хотелось повеселиться. Бренда, конечно, вела себя осторожно, так, чтобы наших теперь уже близких отношений никто не заметил. И я тоже, разумеется, соблюдал дистанцию. Мне нравилось, как непринужденно Бренда сумела скрыть нас и
