дала всем знать, что мы не больше чем просто знакомые. Никто ничего не заметил.
Вскоре мы дошли до площадки для игры в петанк. Шары лежали в большом деревянном ящике, мы вытащили их наружу. Биолог Катай вроде немного знал, как играть, но больше импровизировал, объясняя нам правила, и назначил себя главным за подсчет очков. Мы разделились на три команды: Бренда и Мерине, Катай и Клентон, художник Карл и я. Он прямо очень настаивал, чтобы мы с ним были в одной команде.
– Ты мне будешь говорить, что делать! – закричал он.
– Хорошо, но давай чуть потише, а то будешь мешать, – сказал я ему строго.
– Хорошо! – шепнул он.
Потом ко мне подошла улыбающаяся Бренда, а остальные приготовились бросать шары. Мерине без особого энтузиазма смотрела куда-то в сторону озера.
– Как было у Аугусто на ужине? – спросила Бренда.
– Хорошо, потом тебе расскажу, и извини, что не позвонил: мы до самого утра сидели.
– Да всё в порядке, потом расскажешь. Кажется, ты нравишься Карлу, тебе это не мешает? – хихикнула она.
– Не мешает. Но с <…> я в петанк еще не играл.
– А ты знаешь, как играть?
– Понятия не имею.
– Вот, может, Карл тебя и научит, – снова захихикала она.
– Мадам Фландерс, прошу вас, вы мешаете мне сосредоточиться.
Бренда ушла к Мерине, Клентон и Катай рисовали таблицы очков на листе бумаги, а Карл закатал штанины и поднял воротник рубашки – ради имиджа. И мы начали играть. Катай объяснил правила, они с Клентоном повели в счете. Бренда и Мерине выиграть не пытались – просто ради интереса швыряли шары абы как. Я хорошей игрой не отличался, хотя очень старался – знал, куда бросать, но не получалось. Зато Карл был просто звездой: я показывал рукой, куда должен попасть его шар, и он попадал точнехонько туда, вообще ни разу не промахнулся. А потом прыгал от счастья. Я покажу рукой – и его шар оказывается в нужном месте. Биолог Катай нервничал. Клентон не понимал, как у Карла это получается, но ему игра нравилась, он аж поаплодировал Карлу после парочки особо точных попаданий. А художник Карл прыгал и даже несколько раз меня обнял.
– Если бы не ты, я бы никогда не открыл в себе такой талант! Я просто феноменален в этой игре! Просто феноменален! – кричал Карл.
– Да, всё так, – сказал ему я.
Мы с Клентоном смеялись, Бренда и Мерине тоже – они уже не играли, а просто сидели на траве, смотрели на нас и покатывались со смеху. А биолог Катай почернел от злости.
– Теперь каждый играет сам за себя! Больше пар нет! – сказал он громко, сразу поменяв правила.
– Эй, но он должен показывать мне, куда бросать! – возмутился Карл.
– Пар больше нет, никто никому ничего не показывает, каждый сам за себя! – отрезал Катай.
– Тогда я не буду играть! А ты? – Карл посмотрел на меня в поисках поддержки.
– И я так не согласен. Или мы с тобой вместе, или никак, – поддержал его я.
– Мне тоже что-то больше не хочется играть, – улыбнулся Клентон.
Бренда и Мерине из игры выключились давно и только смеялись. Катай порвал лист с результатами. Я помог ему собрать шары в деревянный ящик. Художник Карл скакал, как мячик, и кричал, что он победил.
– Проклятый <…>, и как у него это получается? – злился Катай.
– Понятия не имею. Может, у него хорошо получается играть по твоим правилам? – предположил я.
– Но я же сам только что их придумал! – возмутился он.
– Даже не знаю, что тебе на это возразить, – сказал я, давясь от смеха.
А потом и Катай рассмеялся – мы смотрели на Карла, который вертелся волчком вокруг нас и плясал от счастья. А потом дружно отправились на обед.
На обеде мы с Брендой сидели рядом. Я рассказал ей о вчерашнем ужине у Аугусто. Она предложила еще раз съездить в Комо на следующий день, я согласился. И еще мы договорились встретиться вечером. Она до этого будет работать: обрабатывать новые фотографии на компьютере. Я ей сказал, что не приду на ужин: буду в Белладжо. Или у Альды, или у Аугусто в баре, попрощаюсь с ними.
– Не напивайся, – строго сказала она.
– Не буду.
– Я приду после ужина.
Я ушел в свой номер и опять уснул вместо того, чтобы собираться. А проснувшись, отправился в Белладжо. Уже смеркалось. Я пошел к Альде. Толпы в баре не было, только несколько девушек за одним из столов. Альда меня уже ждала – знала, что я приду, да и странно бы было, если бы я не зашел попрощаться. Она взяла два бокала и налила нам «Джеймсона», мы чокнулись. Потом достала тетрадь и ручку. Я не знал, что еще нарисовать: уже всё обвел, уже всё было на последнем листе в тетради. И я написал ей что-то вроде пожелания на память на форзаце тетради. Альда тоже не знала, что нарисовать. Было и так ясно: я уезжаю, она остается здесь, и мы, вероятно, никогда больше не увидимся. Забавно, как мы с ней общались с помощью рисунков в этой тетради. Но вот и всё. Что еще мы могли нарисовать друг другу? Может, у нас с ней и могло бы дойти до постели. Может, хорошо, что не дошло. Эту мысль не нарисуешь. Наверное, если бы дошло до постели, нам было бы что рисовать.
– Спасибо тебе за тот день, когда мы пришли на холм, – сказала она.
– Не за что. Я очень рад, что это произошло, и особенно рад за твою маму.
– Да, она велела передавать тебе привет.
– Рисовать у нас с тобой получается лучше, чем говорить, – заметил я.
– Это потому, что у нас с тобой не было секса, – сказала Альда и улыбнулась.
Верно подмечено, в правильный момент. После этого лед растаял, и мы снова стали общаться как раньше, словно я никуда не уезжаю и по-прежнему буду частенько заглядывать к ней в бар. Мы выпили еще по одному виски. Двух виски для Альды было достаточно, чтобы разговориться или чтобы ее настроение радикально поменялось.
– Сейчас я кое-что тебе нарисую, будет вроде подарка от меня, – сказала она.
Продолжая пить виски, она начала рисовать карандашом большую лодку, вроде яхты, – новую, не ту, что мы рисовали раньше, а потом написала свое имя на носу этой яхты.
– Вот, если у тебя когда-нибудь появится яхта, назови ее моим именем!
Тогда я окунул указательный палец в виски
