хотела именно французский текст – не английский и не итальянский, – потому что учила французский в школе. Бренда была счастлива.
Мы еще немного погуляли по Комо. Бренда постоянно сравнивала цены в здешних магазинах с ценами в Нью-Йорке, точнее в Бруклине, где она жила, и удивлялась, почему здесь всё настолько дороже, особенно одежда – туфли, брюки, сорочки, джемперы – и еще всякая мелкая электроника вроде музыкальных плееров. Она рассказывала, насколько в Бруклине всё дешевле: там можно одеться, потратив на вещи значительно меньшие суммы.
Бренда была женщиной простой и прямолинейной – конечно, небедной, с деньгами у нее проблем не было, но она не придавала им особого значения. Она не сорила деньгами, но и не особо считала их. Просто не хотела платить больше, и бруклинские цены для нее были реальным ориентиром любых других. Например, она показала на один черный свитер, сказала, что вещь хорошая и цена вполне нормальная – соответствует реальной цене в Бруклине, может даже поменьше, и предложила, чтобы я его купил. Я сказал, что не живу в Бруклине. Тогда она зашла в магазин и купила мне этот свитер.
– Он будет хорошо на тебе сидеть. Пусть это будет подарок от меня, – сказала она, выходя из магазина и протягивая мне покупку.
Обедать мы пошли в обычный местный ресторанчик. Бренда ела пасту, а я ел только салаты – больше ничего не хотелось. Съел три разных салата, и в голове у меня стало немного яснее. Бренда пила вино, а я пил минералку.
– Не хочешь вина? – спросила она.
– Нет, сейчас мне хорошо идут салаты и вода.
– Это потому, что завтра рано утром уезжаешь?
– При чем тут это?
– Я думала, ты не хочешь пить, чтобы утром не было похмелья.
– Не, это другое. Я, наверное, выпью, но попозже. Еще немного погуляем с тобой, потом, может, заглянем в какой-нибудь бар, и там точно что-нибудь выпью, – ответил я.
Бренда начала расспрашивать меня про Белград и вообще про мою жизнь. Мне тогда не особенно хотелось ни про что рассказывать – ни про Белград, ни про житье. Она задавала вопросы, а я отвечал коротко и односложно: да, дерьмо дерьмом. Нет, девушки у меня нет. Да, люблю Белград. Нет, своей квартиры у меня нет, я живу в съемной однушке. Да, как-нибудь смогу прожить. Нет, не знаю, насколько это затянется – вся эта гребаная политическая ситуация. Да, я вполне бы мог жить где-то еще. Нет, не знаю где. Да, можно и в Нью-Йорке, можно и в Японии, мне всё равно. В общем, не особенно я был разговорчив. Тогда Бренда немного рассказала о своей семье, о жизни в Бруклине, о муже и дочери, о друзьях, о своей работе – фотографиях и выставках. Сказала, что изменила мужу уже второй раз. Поужинав, мы вышли из ресторана. Я взял ее сумку, а она взяла меня под руку – так мы с ней и ходили.
* * *
Мы прошлись по центру еще разок, переходя с улочки на улочку, и наконец свернули в бар неподалеку от пристани, откуда отходят катера в Белладжо. У нас была еще пара часов до возвращения. Там, на вилле, нас ждал ужин – прощальный ужин. Я заказал «Джеймсон», Бренда взяла бокал красного вина.
– Тебе нужно будет произнести речь, – сказала Бренда.
– Я попробую как-нибудь без этого обойтись.
– Вероятно, они будут настаивать.
– Знаю, но всё равно, я же могу сказать, что мне некомфортно из-за моего плохого английского.
– В такое объяснение никто больше не поверит, – заметила она.
Наверное, она права. Когда я только приехал, в первые дни я едва мог говорить и понимал всех с большим трудом, а теперь сижу с женщиной из Нью-Йорка и говорю без особых проблем. Странно. Бренда поправляла меня время от времени, и, помнится, госпожа Роузмери тоже так делала – видимо, так и научился, я быстро всё запоминаю. А вот деда Боб никогда меня не поправлял, ему это было неважно. Мы немного поговорили о них – Бренде не довелось узнать их получше, а жаль. Я заказал двойной виски и продолжил рассказывать о них – о людях, которых я точно буду помнить. Я больше не встречал такой супружеской пары – ни такой женщины, ни такого мужчины. Бренда заметила, что в Америке он очень знаменит. Я сказал, что понял это по косвенным признакам, и постарался объяснить, каким запомнил его я и что он сам мне рассказывал о себе, когда был на вилле. Замечательный человек.
– Как ты вообще смог добраться до верха той горы, когда ты столько пьешь?
– Понятия не имею, не думал об этом, – ответил я.
Мы выпили еще пару бокалов, и настало время садиться на катер. Мне не хотелось выходить из бара, не хотелось назад на виллу, но было пора. Остался один вечер, самый последний. Когда катер отчалил, я понял, что уже слегка пьян, и то, как катер прыгает на волнах, вызывало дискомфорт. А волны были большие – дул ветер, темное озеро было неспокойно.
Мы приплыли в Белладжо, я заскочил в номер быстро поменять рубашку и надеть галстук и явился к ужину на виллу. В салоне для аперитивов в этот вечер работали и Махатма, и Грегорио. Только я успел взять бокал, как ко мне подошла госпожа Белла и протянула какой-то формуляр, попросив его заполнить. Я разом выпил бокал до дна, взял еще один и отправился в коридор. Там встал за стойку и посмотрел, что мне дали – это была анкета, нужно было ответить на вопросы: что мне понравилось, есть ли замечания, доволен ли я вообще своим пребыванием и были ли мне созданы хорошие условия для работы. Я ответил, что у меня нет никаких замечаний, похвалил персонал, особенно, конечно, официантов. А там, где нужно было указать, доволен ли я условиями работы, я написал большими буквами: «Было исключительно вдохновляюще». Допив свой виски, я вернулся к Махатме и Грегорио и протянул им пустой бокал. Они налили мне еще. Я протянул анкету госпоже Белле.
– Быстро вы, – заметила она.
– Было несложно, – ответил я ей.
Она посмотрела в мою анкету, улыбнулась и ушла.
– У нас для тебя подарки от нас обоих, но мы не можем дать их тебе прямо сейчас – после ужина получишь, – сказал Грегорио.
– Спасибо, – поблагодарил я.
Потом нас позвали на ужин. Я взял с собой бокал, сел за стол, Бренда села рядом со мной. Сегодня большая столовая была полна
