Тоска по нерассказанной истории - Минсу Кан

– о судьбе безымянного сказителя, который оставил миру чудесные истории, прежде чем сам исчез из летописей. Пытаясь представить себе жизнь этого человека, историк вспомнил идею «критической фабуляции» – ему больше нравился термин «критическое вымысливание» – сочетания вымысла и истории, озарения одного светом другого. Когда история не оставляет после себя никаких следов, возможно, только вымысел способен вернуть людей в историю. Может, он и сам сделает то, что сделала она с рассказом о Крысеночке: представит, вообразит, придумает финал для собственной истории – такой, где все необязательно заканчивается одиночеством и печалью.

Историк встал и направился обратно по пустой тропе, погруженный в свои мысли. Солнце поднималось из-за вершин Четырех зеленых матерей, озаряя горы сияющим светом и прогоняя тьму над фиолетовым облаком, придавая зелени и золоту на склонах ослепительно чистое сияние.

Эпилог

Классика может утешить. Но недостаточно.

Дерек Уолкотт, «Морской виноград»

Сказитель сидел и дрожал в ледяной ночи. Шея его была зажата тяжелой колодкой, давившей на плечи, а тело было приковано цепью к железному кольцу, вмурованному в стену. Небо еще было темным, с полной луной и россыпью звезд, радостно мерцавших в высоте, но он знал, что вскоре небосвод начнет светлеть – придет новый день, который станет для него последним. Когда первый луч солнца озарит край горизонта, явятся солдаты, выволокут его на плаху за стеной и отсекут ему голову. И тогда он будет предан забвению – вместе с бесчисленным множеством людей, трудившихся над созданием нового города и не знавших, что все они были обречены за то на страшный конец. Все их воспоминания, надежды и желания исчезнут без следа, тогда как дни других людей, живущих далеко от этого ужасного места, будут продолжаться как ни в чем не бывало.

В изнуренном смирении он впал в глубокое оцепенение, которое позволило его мыслям унестись прочь от судьбы, которая была столь же жестокой, сколь и неотвратимой. В последние часы он предавался воспоминаниям о тепле жены, о смехе сыновей и о прикосновении рук матери к его лицу в детстве.

В какой-то момент он ощутил, что не один, что кто-то бесшумно приблизился и теперь стоит перед ним. Он удивленно поднял голову – над ним возвышался человек в черном одеянии. Лицо новоприбывшего выражало печальное сочувствие. Они были совсем не похожи, но сказитель сразу почувствовал, что они связаны чем-то глубоким, что это в каком-то смысле он сам. Будто смотрит сам на себя в кривом зеркале.

– Я… – начал сказитель. – Я тебя воображаю… или это ты воображаешь меня?

– Не знаю, – ответил историк. – Возможно, мы оба вариации на третьего, того, кто воображает нас обоих, как бы сказала Вивиан Дамор-Блок.

Сказитель задумался:

– Ты тоже… сказитель?

– В каком-то смысле, – сказал историк.

– Ты… можешь освободить меня? Можешь меня спасти?

Историк тяжело вздохнул и медленно сел на пыльную землю перед сказителем.

– Не могу. Прости. Я бы очень хотел, но меня здесь нет. С твоей точки зрения, я даже не существую – до меня еще две тысячи лет.

– Тогда почему я тебя вижу?

– Благодаря силе твоего воображения, твоему величайшему дару. Так же, как и я вижу тебя – через свое воображение.

– Значит, я обречен. У меня нет надежды.

– Нет, но… – Историк на мгновение задумался. – Я могу тебе кое-что рассказать – думаю, это допустимо, учитывая твое положение. Твой последний рассказ, «Город Дождя, Тигра и Призрака», будет преследовать императора Сокрытое солнце до конца жизни. Исторические записи указывают, что многие ночи он просыпался в ужасе от одного и того же сна: как он становится жертвой призрака. В конце концов он умер от сердечного приступа во сне. Ты сделал его последние годы беспокойными и жалкими. Ты отомстил ему. Надеюсь, это хоть немного утешает.

– Ха-ха! Задал я этому проклятому мерзавцу! Рад это слышать. Спасибо тебе.

Они посмеялись вместе, а затем снова погрузились в мрачное молчание.

– Все это так печально, – вздохнул историк. – То, что случилось с тобой, моя собственная жизнь… Мне жаль, что наши истории таковы. Хотелось бы, чтобы мы могли силой воображения изменить свою судьбу.

Они оба задумались о жизни.

– Возможно, мы не в силах изменить судьбу, – предположил сказитель. – Возможно, наше воображение не способно сломать эти кандалы или облегчить твою скорбь. Но мы можем создать более счастливый конец для других. А может, и начать все заново.

Историк обдумал его слова.

– Те божества гор, о которых ты рассказывал… Те, кто положил начало всей этой истории. Возможно, мы и есть перерождения некоторых из них.

– Да, – сказал сказитель. – Мы могли бы придумать конец истории четырех измученных душ, которые переходили из жизни в жизнь, ненавидели и сражались друг с другом, давно забыв, с чего началась их вражда. Возможно, если мы освободим их от этого цикла – будь то через искупление или завершение наказания, – мы освободим и наш общий дух.

– Может быть, это всегда было нашей задачей – освободить их и завершить их путь, – сказал историк, и в его голосе прозвучало понимание. – И так мы освободим себя. Вот почему нам дано было встретиться.

Сказитель кивнул с пониманием.

– В последний час моей жизни, – сказал он, – я придумаю конец их истории. Вместе с тобой.

– Вместе с тобой, – повторил историк.

Они взглянули друг на друга через огромную пропасть времени и пространства и улыбнулись.

••••

Два бога и две богини с горы Четырех зеленых матерей проснулись на террасе дома бога Красной горы. Они задремали после того, как хозяин принес огромный кувшин фруктового вина из Небесного сада. Но, медленно пробуждаясь, они с изумлением обнаружили в себе воспоминания о множестве жизней, которые каждый из них прожил за три тысячи лет. Когда они взглянули вниз, на землю у подножия горы, то увидели, что та оставалась в первозданном виде – ни города, ни деревень. Тогда они поняли, что вернулись – или, возможно, никогда и не покидали – в то время, когда люди еще не пришли в эти края. Охваченные благоговением перед случившимся, они только и могли, что сидеть и с изумлением смотреть друг на друга. Их любимые звери – огненный медведь, сияющий тигр, осенняя птица и олень-дракон – мирно дремали на траве в саду.

– Подождите, подождите, – вдруг воскликнул бог Синей горы, – это что же все был сон? Да вы издеваетесь? Это же самый дешевый прием из всех возможных, чтобы быстро закончить сюжет! Я терпеть не могу, когда история заканчивается так, как будто автор