путешествия. Она не может отнять жизнь ребенка, не может разбить сердце другой женщины.
Смерть – одна из частых тем у Андерсена. Она и персонаж, и часть нарратива. Событие становится героем – такое умножение, казалось бы, увеличит боль и горе. Однако разрастание смерти в пространстве текста парадоксальным образом успокаивает. Смерти две – а там, где два, существует различие. Смерть как событие дается нам полностью свершившейся, установившейся, цельной. Вынесение же смерти в систему персонажей позволяет отсрочить свершение и установление – она происходит словно бы не до конца. Значит, еще возможны обман, торг, уговоры – и, следовательно, возвращение любимого существа в мир живых.
У биологии свои истории о конце. Например, растениям, как и животным, свойственен процесс программируемой клеточной смерти. Это значит, что само тело создает вещества, которые нужны для прекращения жизни. Животная клетка производит каспазы – ферменты, расщепляющие белок и запускающие процесс выведения отмершего материала. Программируемая клеточная смерть нужна для роста и развития. Благодаря ей обновляются и оздоравливаются ткани. Так, смерть, локализованная, подконтрольная и предсказуемая, приводит к жизни. Множественные крошечные смерти происходят прямо сейчас, пока я пишу этот текст, и мои пальцы, двигающиеся по клавиатуре ноутбука, и язык, произносящий вслух отдельные отрывки, и мозг, в котором возникают слова, содержат отмирающие клетки. Каспаза, до поры до времени спавшая в цитоплазме, начинает свою работу, а я продолжаю свою.
С растениями сада мои отношения куда лучше, чем с комнатными. Я занимаюсь ими со страстью, и они не умирают – по крайней мере, не все. В этом году я узнала слово «каллюс» – так называют ткань, нарастающую на месте повреждения. Поникшие розовые соцветия нужно срезать, чтобы куст не тратил на них силы. Раны роз не означают смерть – деление клеток даст только больше новых побегов. Тем не менее, резать непросто. Каждый цветок под моим окном на счету, я ежедневно фотографирую их и придирчиво осматриваю. Мои юные, хилые клумбы сопротивляются срезке. Они давят на жалость своей тщедушностью. Если бы в моем саду было больше роз, если бы все кусты были широки и высоки! Мысленно я все время ставлю условия, но кому? Биология говорит: режь. Жизнь говорит: мы все умираем. Ставь условия или не ставь, но, кажется, остается только заказывать все новые саженцы, ухаживать за ними и ждать, ждать, ждать. Красота рождается из постоянства и времени.
Посылку с саженцами нужно забирать в почтовом отделении агрогородка Курково. Почта работает до 13:45, и до нее одиннадцать километров. У нас пока нет машины, поэтому добираться придется на велосипеде. Наш ухабистый участок, изъезженный трактором, который вывозил строительный мусор, и изрытый собаками, непохож на тот прекрасный сад, который я себе представляю. Мы переехали год назад, но земля вокруг дома все еще выглядит неухоженной: в рокарии недостает камней, там погибает живучка и не выросли ежики холкуса, в клумбе у крыльца сломалось несколько юных лилий, а на заднем дворе под палящим солнцем погибает пион, свернув пожухлые веера листков. Окна гостиной смотрят на остатки фанеры, обрезки металлочерепицы и сайдинга. У задней стены дома – куча бетонного боя после демонтажа старой отмостки. Самые крупные куски мы используем для садовой дорожки, а более мелкие идут на устройство альпийской горки.
Сейчас лишь конец мая, но солнце уже невыносимо печет. Мы с Н. каждый день обсуждаем поездку на почту, пытаясь угадать, каким окажется размер коробки, и прикидывая, с кем на пару часов оставить тревожную биглиху Бэтти. К счастью, оказывается, что можно позвонить в почтовое отделение и договориться, чтобы посылку взяла машина.
Я сажаю новые розы. Некоторые – на места тех, что не пережили зиму. Хватаешься за коричневый безжизненный стволик, тянешь на себя, чуть раскачивая из стороны в сторону, – и мертвое растение поддается, выкручивается из почвы. Мертвая роза, обрезанная почти под корень, похожа на усохшую мандрагору. В ней проступает нечто колдовское и зловещее, такое, чего нет в розах живых.
Снова думаю про Андерсена. У нас дома был толстый советский сборник его сказок, сохранившийся еще с маминого детства. У книги не было обложки – только бумажные страницы на обнаженном потрепанном корешке. Первая и последняя страницы были обернуты листами, вырванными из тетради, – так мама пыталась сберечь книгу от дальнейшего разрушения. Изрядная толщина и хрупкость вынуждали держать книгу особым образом, словно она священна. Но особой она была также из-за смерти. Читая мне, мать пропускала такие истории, но я находила их сама. Там был и ребенок, умирающий в сырой полуподвальной комнатке, и бедная прачка с распухшими от холодной воды руками, и одинокий старец из удивительного дома, где резьба по карнизам изображала тюльпаны и хмель, а водосточная труба – дракона. Но сильнее всего мне нравились «Цветы маленькой Иды». В этой истории девочка Ида спрашивает студента, почему завял ее букет и почему в летней резиденции короля опали листья. Студент отвечает, что цветы танцуют по ночам, от чего выбиваются из сил. В королевском дворце они правят бал – и цветы Иды, и те, что раньше росли за домом, и те, что наполняют ботанический сад. Чтобы попасть в далекую резиденцию, цветы превращаются в бабочек и летят. Ночью Ида просыпается и идет проверить свой букет. В ее комнате с игрушками действительно танцуют: кукла Софи с Курилкой, тюльпаны, гиацинты и лилия, масленичная верба. Цветы говорят, что утром умрут, и просят похоронить их в саду, – там же, где лежит канарейка, – чтобы они весной вновь выросли. Утром Ида и ее норвежские кузены торжественно выносят цветы в коробке, словно в гробу. Сказка заканчивается словами: «Ионас с Адольфом выстрелили над могилкой из луков, – ни ружей, ни пушек у них ведь не было». Помню, как поражала меня в детстве эта фраза. Зачем норвежским кузенам ружья и пушки? Теперь, когда я знаю, что при больших государственных траурах так почитают мертвых, я продолжаю чувствовать удивление. Цветов так много, и все они вянут. Сколько Адольф и Ионас палили бы в их честь? Шум стоял бы ужасный.
Старуха Ночь хотела услышать все колыбельные – я пересказываю все сказки, которые могу вспомнить. Торг – естественный, инстинктивный порыв, когда речь о невыносимом. Я рассказываю похожее, да не то. Приближаюсь медленно.
Судьба
Я думаю о Елениной любви к солнцу. В фотографиях, которые я разложила на диване в гостиной, ее жизнь разворачивается в визуальную историю, от младенческих черно-белых снимков до взрослых, уже цветных, сделанных преимущественно в поездках. Объем фотографий иссякает с годами
