class="p1">— Надеюсь, ты определил, что это за таинственная вторая болезнь? — криво усмехнулся он.
— Пока еще нет, но скоро определю. Сегодняшний опыт поможет мне установить истину. Особенно я рассчитываю на первую пятерку, — ответил Санжажав, надевая защитную одежду.
Только на десятые сутки вернулся доктор на центральную усадьбу. По пути ему встретилась директорская машина. Шаравдо сидел за баранкой, с ним еще были парторг и какая-то женщина. Санжажав не сразу признал в ней Долгорсурэн. Поравнявшись с Санжажавом, машина остановилась. «Неужели снова неудача?» — с тревогой подумал Гунгажав, глядя на усталое, землистого цвета лицо доктора.
— Ну, что там у вас? — нетерпеливо спросил он.
— Все сделал.
— Скольким ввели? Сколько погибло?
— Четырнадцать погибло, шестидесяти ввел.
— И по сколько дохло каждый раз?
— Из первой пятерки ни одна не выжила, из десяти — подохло две, из двадцати — три, из двадцати пяти — четыре.
— А вы на что рассчитывали?
— Думал, что-нибудь около тридцати лошадей погибнет.
— Дондок-гуай мешал?
— Не очень. Он как-то сразу сдал свои боевые позиции, — пошутил Санжажав.
— Что ж, хорошо, отдыхайте теперь!
— Санжа, еда в термосе! — крикнула Дологорсурэн, но Санжажав был уже далеко.
«Сколько же еще тугриков нам придется выплачивать за четырнадцать лошадей? Боже, около трех тысяч», — с ужасом подумала Долгорсурэн. Машина набирала скорость — директор хотел сегодня же закончить объезд бригад, занятых на посевной.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
К Санжажаву то и дело подходили люди, интересовались:
— Ну, как дела, удался опыт?
— Пока еще ничего нельзя сказать, — отвечал Санжажав.
Действительно, выжившие лошади сейчас проходили проверку: их испытывали на выносливость, заставляли возить тяжести, ходить в упряжке, ездили на них верхом. Результаты опыта Санжажав изучал по вечерам в лаборатории. К каким выводам он пришел, это он держал пока в тайне от всех, даже от Долгорсурэн.
Наступило лето — жаркое, душное. Немилосердно жгло солнце, клонились к земле травы, но и она, раскаленная, не давала прохлады. Как ни трудно приходилось Долгорсурэн, к концу июля она все же выплатила штраф, получила квитанцию и спрятала ее подальше.
Все чаще приходили из Улан-Батора письма Санжажаву. Однажды он взял в руки конверт и не поверил своим глазам: адрес был написан знакомым узким почерком — Норолхожав! Со смутным ощущением удивления и неприязни Санжажав вскрыл конверт. Письмо было длинное и написано так, будто между ними ничего не произошло. Более того, в конце письма Норолхожав желал дорогому другу больших успехов в его творческой работе и выражал надежду на скорую встречу. Давно ли Норолхожав сказал: «На безрыбье и рак — рыба»? Давно ли удивлялся, что Санжажава любят и ценят в госхозе, и не только за то, что он единственный ветеринарный врач? «Где же твоя честь, где твое самолюбие, Норолхо? Не может быть, чтобы ты ставил их в зависимость от обстоятельств, от личной выгоды». В душе Санжажава, как ни странно, не осталось ни капли обиды на друга, зато появилось другое, более страшное — разочарование, даже презрение. Отвечать на письмо он не торопился, а потом за делами и вовсе позабыл о нем.
Лето кончалось, прохладней стали дни, дышалось легче. По утрам в дымке тумана синели далекие горы, ветер приносил из степи пряные запахи ранней осени. Но травы и деревья по-прежнему зеленели, и в полдень на солнце было жарко. Как-то ранним безоблачным утром Санжажав шел к себе в клинику и по пути завернул в правление.
— Вы-то мне и нужны, — обрадовался Гунгажав, увидев доктора. — Проходите, присаживайтесь, разговор есть.
Судя по всему Гунгажав был чем-то очень доволен, он не умел скрывать своих чувств, и, зная эту особенность парторга, Санжажав с уверенностью спросил:
— Какую приятную новость вы собираетесь мне сообщить, Гунгажав дарга?
— А вы догадались, что приятную? Мы выполнили производственно-финансовый план на два месяца раньше срока. Пора подвести итоги. Вы должны нам в этом помочь. План развития животноводства выполнен на сто и три десятых процента, план сбора шерсти и надоя молока — на сто четыре процента. Ну, а о сборе урожая вы, пожалуй, лучше меня осведомлены. Верно? — лукаво усмехнулся он.
— Что вы, Гунгажав дарга!
— Неужели не знаете, сколько собрали зерна с одного гектара?
— Кажется, шестнадцать — восемнадцать центнеров.
— Не кажется, а точно. В этом году мы сможем сдать государству пять тысяч тонн зерна сверх плана. Мало это или много, как по-вашему?
— Это же замечательно!
— Предположим, у вас есть основание быть скрытным, когда речь идет об урожае, о земледелии вообще. Ну, а что вы скажете на то, что уже пятый год подряд не то пятнадцать, не то шестнадцать коров местной породы дают по тысяче — тысяче четыреста литров каждая? Ринчинханда уже вошла в число десяти наших доярок-тысячниц. Может, вам неизвестно, что и Цэдэв в этом году от ста маток вырастил сто двадцать одного ягненка. Сколько у нас таких работников?
— Человек десять.
— То-то. Так вот вам поручение от дирекции и партийной организации — сфотографируйте наших передовиков для доски Почета. И в центр отошлем вместе с отчетом. И еще, сфотографируйте свою жену непременно, хорошо бы на току возле зерна. Постарайтесь сделать снимок получше. Увидим, на что вы способны как фотограф.
На другой день Санжажав отправился по бригадам — выполнять поручение. По пути он должен был завезти Долгорсурэн на ток, она хотела посмотреть, как идет очистка зерна. Не успели они приехать во вторую бригаду, как сразу же увидели Ринчинханду и Цэдэва. Они стояли рядом, и Санжажава поразило сияющее счастьем лицо Цэдэва. Пока Санжажав фотографировал Ринчинханду, Цэдэв разговаривал с Долгорсурэн.
— Дологорсурэн эгчэ{26}, что с новым опытом доктора?
— Пока ничего определенного. По крайней мере, о выводах он молчит.
— Все равно наш доктор своего добьется.
— А ты почем знаешь?
— Такой он человек.
— Вовсе нет, многие ему не верят.
— Один Дондок-гуай. А мы все верим.
— Послушай, Цэдэв, ты не знаешь, за что Дондок невзлюбил моего мужа?
Долгорсурэн спросила просто так, вовсе не рассчитывая получить определенный ответ. Ей хотелось узнать хоть что-нибудь об истинной причине взаимоотношений Санжажава с Дондоком. Каково же было ее изумление, когда Цэдэв сказал:
— А вы разве не знаете? До приезда доктора заведующий фермой был самым уважаемым человеком в госхозе, все бегали к нему за советом, а он любит поучать. Одним он объяснял, как распределить скот по пастбищам, другим — как лучше организовать зимовку. А приехал доктор — и все изменилось. Он велел изолировать больных животных от здоровых, на самых лучших, по мнению Дондока, пастбищах запретил пасти скот — в общем, многое переделал по-своему, и оказалось, к лучшему. До приезда доктора все говорили,
