чем отвечать. Но учтите, что говорить вы обязаны одну только правду.
Последнюю фразу помощник прокурора повторил дважды.
— Я вовсе не собираюсь обманывать прокуратуру. Я честный гражданин и прошу…
— Хорошо, — остановил его помощник прокурора, — приступим к делу. Почему, в каких целях вы истребили такое количество лошадей?
— Я не истребил ни одной лошади. И хотел бы, чтобы речь шла о тех семнадцати лошадях, которые все равно погибли бы от сапа. Моя сыворотка лишь ускорила их гибель. Не следовало бы, товарищ помощник прокурора, повторять слова кляузников и клеветников! Я настаиваю…
— Пожалуйста, не возражайте, это вы успеете сделать после.
— И все же я требую…
— Отвечайте непосредственно на вопросы. Требовать вы будете у своих подчиненных. А здесь нечего полемику разводить.
Санжажав вспыхнул и сказал что-то резкое, помощник ответил в том же духе. Оба они были примерно одного возраста, и потому ни один не хотел уступить. «Вот какой попался мне прокурор! С ним шутки плохи. Того и гляди, прямо в каталажку отправит», — подумал Санжажав. Наступило молчание. Наконец Санжажав сердито сказал:
— Ладно, постараюсь не горячиться. Если вас интересуют те семнадцать лошадей — пожалуйста, я расскажу о них.
И Санжажав со всеми подробностями изложил все, как было. Помощник прокурора слушал его внимательно, не перебивая. Трудно было поверить, что эти люди минуту назад наговорили друг другу дерзостей. Помощник прокурора весь обратился в слух и, когда Санжажав кончил рассказывать, прищурился, словно что-то припоминая:
— Не по вашей ли вине пали две коровы, когда вы приехали на работу в госхоз? Почему зимой погибло от чесотки несколько ягнят? Вы не обеспечили профилактики?
Санжажав отвечал, а про себя дивился: откуда у прокуратуры такие подробные сведения о каждой его неудаче?
— Скажите, правда, что вы сошлись с передовой дояркой Ринчинхандой, а когда она забеременела, бросили ее?
Санжажаву показалось, будто его ударили по голове — в висках застучало, спина покрылась холодным потом.
— Что же вы молчите?
— Эту женщину я хорошо знаю. — Голос Санжажава звучал глухо. — Более того, мы с ней дружны. Но ничего подобного между нами не было. Впрочем, я не желаю об этом говорить. Думаю, если понадобится, она вам сама расскажет правду.
Да, прокуратуре было известно все. Осведомитель, очевидно, следил за каждым его шагом, намеренно истолковывая любой его поступок самым подлым образом.
— На сегодня довольно. Приходите через три дня. Если хотите что-либо добавить к сказанному, обдумайте заранее.
Домой Санжажав не поехал и все три дня слонялся по городу или сидел в аймачной ветеринарной лаборатории. С трудом дождался назначенного дня и пошел в прокуратуру. Помощник прокурора встретил его вопросом:
— Вы хотите еще что-то сказать?
— Да. От лошадей, зараженных сапом, как известно, пользы никакой. Они даже были сброшены с баланса. Ибо, как вы знаете, сап неизлечим. Вот я и подумал, что имею полное право проверить на них мою сыворотку, и до сих пор убежден, что поступил правильно.
Помощник прокурора задумался и уже вполне миролюбиво произнес:
— Возвращайтесь-ка к себе в госхоз. На ваше имя прибыла телеграмма. Среди молодняка какая-то болезнь вспыхнула, просят вас немедленно приехать.
Санжажав с облегчением вздохнул, облизнул пересохшие губы. Значит, он нужен госхозу, нужен людям, о нем помнят, его ждут.
На прощанье помощник прокурора сказал:
— Вам есть над чем поразмыслить. Вы экспериментировали, не имея на то разрешения. А лошади принадлежат не вам, а государству, так что учтите на будущее. Открою вам секрет — по нашему запросу администрация госхоза прислала характеристику, в которой говорится, что человек вы трудолюбивый и преданный своему делу. Ходатайствует за вас и партийная организация, она ручается за вас и просит отпустить. Но штраф вам уплатить придется, иного выхода я не вижу. В другой раз не будете так опрометчивы. Надеюсь, что все случившееся послужит вам хорошим уроком.
— Ничего я не буду платить, — упрямо возразил Санжажав. — Не для себя ведь я старался. Вы облагаете меня штрафом на основании акта комиссии из центра, а с этим актом я не согласен. И никогда не соглашусь.
— Акт был составлен весьма компетентными лицами. Мы не можем не принять его во внимание.
— А я еще раз заявляю вам, что не собираюсь выполнять предписания комиссии.
— Не лезьте на рожон, доктор, — посоветовал помощник прокурора, — а то заварите такую кашу, что вам и не расхлебать. Можете заниматься научной работой, никто вам не запрещает, только помните, что нужно более бережливо обращаться с объектом ваших исследований, держать в курсе дела общественность, — словом, подходить к своей работе с полной ответственностью. Вот чего я требую от вас как представитель народной власти. Надеюсь на ваше благоразумие!
— Не стану я платить штраф, — хмуро повторил Санжажав. — Я обжалую решение прокуратуры в вышестоящие инстанции.
— Это как вам угодно, — холодно ответил помощник прокурора, и на этом они расстались.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Возвращаясь домой, Санжажав не удержался, чтобы не заехать на скотоводческие участки. Мало ли что могло случиться за время его отсутствия! Кроме того, ему хотелось скорее взяться за работу, чтобы вернуть себе душевное равновесие. Пробыв в степи несколько дней, Санжажав наконец вернулся на центральную усадьбу. Волнуясь, вошел в дом. Долгорсурэн кинулась ему навстречу, обняла, потом отпрянула назад и несколько мгновений стояла так, зачем-то оправляя безукоризненно отглаженные складки тэрлика. Санжажав привлек жену к себе, заглянул в глаза, полные любви и тревоги.
«Ну что?» — спрашивал ее взгляд.
— Пока отделался строгим предупреждением. Представь себе, прокуратуре известен каждый мой шаг.
— Уж наверное не без помощи Дондока-гуая.
— Может, он, а может, и нет.
— И больше ничего не сказали?
— Штраф потребовали. Я отказался.
— Ну и зря. Нашел, из-за чего спорить. Вечно ты с чем-то не согласен. Знаешь, есть поговорка: «Не человек, а плохо пригнанное топорище». Никак с ним не управишься. Так и с тобой. Я бы на твоем месте согласилась на штраф.
— Дело не в деньгах, а в принципе. Тебе, конечно, больше по душе люди податливые, сговорчивые. Но я не такой и не хочу таким быть.
Долгорсурэн высвободилась из объятий мужа.
— Не говори ерунды, Санжа, ведь сам потом пожалеешь об этом.
— Ну ладно, я не хотел тебя обидеть. Только знаешь, что плохо? До сих пор еще не перевелись у нас люди, которым ничего не стоит втоптать другого в грязь.
«Не может забыть приезд своего приятеля Норолхо», — догадалась Долгорсурэн.
— Разве можно на основе личных наблюдений, из чувства симпатии или антипатии, не поговорив ни с кем, даже со мной, просто так зачеркнуть весь мой труд, а меня
