оставляют выбора. Иные ищущие пресмыкаются перед возможностями, но я предпочел бы остаться незапятнанным мольбой.
Отец! Я молю тебя! Молю! Разреши мне вернуться!
Ты поднимаешь голову с заплаканными глазами, спрашиваешь: Ты тоже боишься судьбы? Но разве объективные условия – это не та же судьба? Может быть. А может быть, судьба – хотя я не знаю, что это такое, – еще неуступчивее. Человек вступает в бой с объективными возможностями или примиряется с ними, однако судьба, если таковая есть, – это тупик всех улиц. Быть может, в наших сердцах было такое ожидание, вроде деревянной хижины, и в итоге: поверьте, господин! Я создам Хелии условия, любые, какие вы захотите. Предприму шаги в соответствии с вашей волей, господин! Разрешите мне работать на вашей же земле. Испытайте меня, господин! Прошу вас, не разделяйте нас! Отец выгоняет меня из города. Но мне негде жить. И у меня никого нет. Некуда податься. Немного подумайте сами, господин: наши жизни плотно связались. Проявите великодушие и дайте нам шанс, господин! Мы с детства были вместе, вместе росли. Для меня и Хелии невозможно жить отдельно. Я прошу вас, господин… Прошу вас… Нет, Хелия! Вынести одиночество легче, чем умолять о снисхождении. Вынести горе легче, чем, подобно нищему, выпрашивать счастье. Бывает, человеку легче умереть, чем униженно просить о жизни. Что, кроме детского страха темноты, заставляет молить об огне? И разве прощение не есть униженное дитя падения?
Нет, Хелия… Ты ждешь, и ожидание изматывает тебя вконец, но молить о пощаде будут преступники.
Мы могли победить веру в судьбу верой в себя. В таком случае мы никогда не проклинали бы обстоятельства…
Сон.
Только сон, Хелия!
Мокрые салфетки не помогают от больших страданий.
Итак, есть рука, которая всей своей мощью толкает нас к вере в судьбу.
А судьба упивается всё той же своей надменностью и считает ее незыблемой и вечной.
Возможно, возможно, и мы были только игрушками в руках судьбы… Не знаю…
– Вы утомлены, господин!
– Я? Ах… Да… Возможно…
– Выпьете со мной стакан вина?
– Спасибо… Не знаю даже… Пожалуй.
– Опять вы разговариваете, господин?
– Я? Я разговариваю? Вы не ошибаетесь?
Пять писем с берега Чамхале в Сетареабад
Я смотрел сквозь решетчатые стены и видел снаружи ночь
Хрусталем духа я ударил по каменной привычке к гнету
Я привык, что слова изнашиваются
И я – воссоздатель печали
Я никогда не воспою покорность судьбе
Никогда не буду учить людей подчиняться
И потому я не могу остаться, Хелия, и ты не можешь!
То, что остается, то мы оставили позади.
Письмо первое. Через день после возвращения в деревянную хижину в Чамхале
Моя Хелия!
Жизнь – это восстание против всех запертых дверей и сторожей при них. Каждый миг, прожитый в подчинении, углубляет зависимость от бессмыслицы и от смерти.
Зависимость от умерших, которые проникают в настоящее.
Каждый такой миг углубляет горе и бессилие.
Потому научись обрывать эти чужие секунды как самую жалкую бумажную канитель.
Бежать единожды означает лишь признаться в своих детских чувствах; но повторное бегство доказывает прочность любви.
Я верю, что любовь – это только связь, любовь – это взаимоотношения.
В итоге – это полный отказ от ограничений твоей личности.
Любовь – это вовсе не совокупность заблуждений больного человека.
Любое расставание невыносимым делает знание о том, чем оно кончится.
Жизнь отрицает одиночество, а любовь – это самый плодоносный из всех итогов жизни.
Научись тому, как проводить любовь и доброту между каменными стенами, между злыми взглядами – между секундами под властью других людей. Сегодняшний день для меня нехороший. Тяжкий день одиночества. Здесь всё покрыто пылью.
Окна не улыбаются, и вода не кипит, и нет в этой хижине опьяняющего запаха твоего тела. Память о тебе со мной каждый миг, но память делает человека больным.
Здесь нет той, что на закате дня встречала меня по-доброму, и давала моим рукам свои мягкие волосы, и смеялась.
Тяжкий день одиночества наводит на мысли о бессмысленной смерти.
О смерти хороших дней.
О смерти всех повествований.
Вернись ко мне, моя Хелия!
Не позволь пустоте дней и тяжести ночей вновь открыть в глубине моей души то, что нельзя забыть.
Мы созданы для того, чтобы разрушить обветшалое.
В нас вдохнули бунт и неповиновение.
И вспомни о том, от чего я отказался на этом пути.
Еще три дня назад мы, с верой в себя, говорили, что возвращение ничего не разрушит.
Но сейчас одна лишь ты можешь доказать, что мы вновь хотим что-то построить.
Вспомни, что в эти мгновения потребность моя в тебе – это потребность во всей жизни до последней ее крупицы.
Хелия, вернись ко мне!
Письмо второе. Через три дня после возвращения
Моя Хелия!
Думай о величии того, что не является пустяком и игрушкой.
Я осознаю, что жизнь – вся, целиком – это театральная сцена.
Я хорошо это знаю.
Но знай, что не все люди созданы, чтобы играть мелкие роли.
Так не втягивай меня в пьесу о жалких неудачниках!
Оглянись вокруг… И я вновь говорю: не позволь времени заставить тебя каяться и мучиться угрызениями совести.
Думай о жизни как о широко открытой, безграничной арене.
Думай о жизни, которая сама, своей рукой хочет выбирать своих актеров.
Думай о горестных днях, в которые ты будешь проклинать свою нерешительность.
И о днях, из которых не вернешь даже секунды, как ни кляни себя.
Сегодня ты стоишь на высоте, с которой видишь тысячи дорог. И то, что ты видишь, дает тебе уверенность, что эти дороги открыты тебе до самого конца.
Вот миг, в который ты говоришь «да», подкрепляя его всей своей жизнью.
А вот опасные мгновения, когда ты отбрасываешь защиту и разрешаешь другим думать за тебя.
Вот мгновения, когда ты даже себя не осознаешь под чужим криком.
Если именно в такое мгновение ты со своей высоты ступишь на дорогу, то в конце пути будет лежать отказ от всякой мысли и от мечты.
В любое поворотное мгновение, которое бывает у тебя, было или еще будет, ты должна помнить вот о чем.
Что дни и мгновения никогда не повторятся.
Помни о времени и о том, что однажды ночью оно предъявит жестокий счет.
Утром рыбаки на своих лодках выходили в море и, приветствуя меня, просили передать их привет тебе, которая еще спит.
Проснись, Хелия!
Проснись и не оставь без ответа
