воду, зажег для тебя небольшую переносную печку. Тебе тепло. Ты сидишь и рассказываешь. Как прошли эти последние дни. Мама тогда еще жива была?
Я живу в твоем голосе.
Если сможешь, войди в дом со стороны леса: дело в том, что рыбаки думают, что ты еще здесь.
Сегодня они приходили и сказали, что вечером будет небольшой праздник, по случаю бракосочетания дочери чайханщика и хозяина «Морского самоцвета». Они будут рады, если мы оба придем.
Всё потухло. Нет, еще теплится. Не вижу. Не вижу. Это не туман, в переносной печке кончается керосин. Индикатор в ней уже не черный, уже наполовину не черный.
Я не могу больше. Не могу больше говорить.
Конец романтики дождя
Однажды врачей отзовут от твоей постели и будут ждать твоего последнего слова. Однажды вид пересохших ручьев приведет в ярость изможденных коней, а нищий подожжет коням гривы.
– Хелия, твоему отцу зачем столько фото? Всё время стены дырявит и всё новые фотки вешает – зачем?
– Не знаю. Может, они ему нравятся.
Разносящееся по степи ржание коней с горящими гривами не тревожит тебя.
Семь дней уже тебе не расчесывали волосы.
О несчастная старуха! Он должен был бы понять, какая весть заключена в движениях твоих костлявых рук, в подрагивании твоих морщинистых губ, в твоих глазах, уже видящих смертную тьму, в этих непонятных твоих попытках привстать и выпить стакан воды, в этом изумленном взгляде на группу собравшихся у твоей постели…
– Хелия, ты боишься смерти? – ведь она не разбирает имен и не отличает даже благочестивейшего из благочестивых.
О черный вожак каравана, ты с черными верблюдами под черными седлами обессилел на земле красного бархата! Сними со стены ветхую деревянную рамку! Земля готова к торжеству над телами. На этом вечном закате красного бархата от бессилия и безмолвия лишь шаг остался до истлевания.
Хелия, на твоем пути картина бурлящих вод у подножия снежных гор превращается в пустыню без единого усталого путника.
На твоем пути черные вороны кружат над безвестным трупом.
На твоем пути конь с сожженной гривой ржет от боли, и женщина из Голландии продает цветы для украшения твоего гроба.
На твоем пути убежищем серн служат горы, и какой-то мужчина стреляет по птицам.
На твоем пути есть кто-то, кто на ступеньках крыльца кричит на медную вазу для цветов.
Я не люблю эту игру под названием «встреча в последний миг перед смертью». И тому, кто стучит в дверь, я отвечаю:
– Всё равно она умрет, Хелия! Муравьи вон как ее облепили. Может, этой мухи им хватит на два-три дня еды.
– Но ты не должен ловить добычу для муравьев. Они уж сами постараются не проголодаться.
– Хели, мне нравится им помогать. Я никогда не буду охотиться для тех черных муравьев, которые в День Страшного суда принесут дрова.
Твоя мама громко зовет тебя: Хелия! Иди переоденься, а потом играй, а ты, откликнувшись добрым женским голосом, вскакиваешь и уходишь от меня. Уходишь от меня…
Я поднимаюсь по ступенькам. Открываю дверь и ищу кого-то взглядом.
– Привет, няня!
– Здравствуйте, господин! Это вы? Вернулись, господин!
– Да, няня, вернулся.
Я сажусь и смотрю на дождь, на пузыри на воде и на фотографию отца, на которой он сдвинул брови. Подходит няня и, горбясь, как усталая кошка, садится ко мне лицом. Украдкой поглядывает на меня.
– Няня, я очень изменился?
– Нет, господин, немножко только загорели. Всё время у моря были?
– Да, няня! Весь северный берег прошли, а потом у реки Чамхале построили деревянный дом.
– С Хелией-ханум жили, господин?
– Да, мы были вместе. Я говорил тебе. Разве не говорил, няня?
– Говорили, говорили, господин.
– Все они нехорошо поступили, няня.
– И вы очень плохо поступили, господин.
Няня вздрагивает. Она не хочет говорить. Она знает, что скоро вернется отец и что всё, что произошло за пять месяцев, соберется в одном мгновении.
– С отцом вашим говорите спокойнее, господин. Он за эти два месяца очень сдал.
– За пять месяцев, няня. Да, я знаю, что произошло.
Старая женщина качает головой и промокает глаза своим черным платком.
– Нет, господин… Вас же не было, откуда вам знать?
– Я во сне видел. Мне всё время снился этот дом и этот сад, и я знаю, как трудно тут было.
Я слышу шаги отца. Он тяжело поднимается по ступенькам, жестко ставя ноги. И я слушаю звук дождя, бульканье воды и его тяжелые шаги. Открывается дверь, и половина отцовского лица смотрит на меня.
Этот мужчина был очень похож на отца; но это был не он.
Похоже, он не хочет заходить. Наконец он показывает и другую половину лица. Ах… До чего оно страшно… Сама смерть не примет его с таким лицом.
– Наконец вернулся?
– Да, отец, ты видишь, что я вернулся.
В его глазах вырос такой гнев, которому не мог бы соответствовать никакой, даже самый оглушительный, крик.
– Отец! Я сам бежал, и я сам вернулся. Хелия была со мной. Она могла решать сама и решила. Отец! Это было ее желание, чтобы мы были вместе. Всё сложилось так, как мы хотели.
– И смерть тоже?
В воздухе был сумрак печали, и дул ветер, и все понимали, что хлынет ливень.
Хелия, помнишь, как тот лодочник в заливе Энзели всё хотел что-то спросить и не спросил? Помнишь, как он смотрел на наши лица и руки, сплетенные, словно ветви двух соседних деревьев? Помнишь, Хелия?
Отец, лодочник – там же, возле залива, но он не смотрит на меня. Его взгляд ни к чему не привязан, он теряется где-то в бесконечности влажных пространств. Моя рука – ветвь дерева, у которого нет соседа. Она висит в пустоте и не знает, к чему прикоснуться. Похоже было, что все слова иссякли.
Я поворачиваюсь к няне и медленно спрашиваю: Няня! А где мама?
Она не отвечает. Повернувшись к отцу, смотрит ему в лицо.
Хелия! Отец плачет.
Он сел возле двери на деревянную скамью и зарыдал в голос.
Внезапно большие стекла окон трескаются.
Внезапно цвет всех вещей становится черным и еще чернеет.
Комнаты одеваются в черноту смерти. Дождь поет о расставании.
Я вспоминаю о тех, которые сжигают своих умерших.
Меня берут в кольцо запахи полусгоревших костей и резких специй – они рассекают воздух подобно черным птицам.
Я вспоминаю о том мужчине, который упокоился внутри гроба и уже ни о чем не думает.
И о той группе одетых в черное людей, которые медленно идут за ним
