кроме верности, та любовь, которая осталась непоколебленной, и та верность, которая была в воображении, воображение же покоряло ночи, и тот дом, который требовал тебя каждым своим атомом – вот даже и песня того вечернего бродяги поселилась в этом доме, став частью его памяти. Мы идем на базар купить керосинку для приготовления пищи, и другое тоже покупаем. Ты говоришь: белой грубой материи, чтобы посуду вытирать. И мы столько полотна купили, что потом поняли, что можем обить им в хижине весь потолок. Мы возвращаемся и кладем покупки на пол.
Радость от покупок новых вещей, она переполняет человека. Еще не успели распаковать, как пошел дождь. Помнишь, как вечером промокший под дождем мужчина постучал к нам?
– Я заблудился. Я с друзьями сюда пришел. Остался один, и тут дождь. Заблудился я.
Мы были счастливы, что у нас гость. Человек любит искреннего зрителя; окно – это добрый дух комнаты. И мы пригласили его войти в хижину, присесть, обсушиться, выпить чайку, сказать нам, куда он идет. Между тем мы распаковываем покупки. А он вдруг очень сильно удивляется. Ты заметила, Хелия? Он думал, что стучит в хижину рыбака или лодочника.
– И как же вы тут живете?
– Неплохо, правда?
– Отлично; но как? Круглый год?
Незнакомец смеется. Смотрит на наши книги и на покупки.
– Только приехали?
– Нет. Но не хватало кое-чего.
Он говорит, что, когда вернется, расскажет ребятам. Они и не поверят.
– Не делайте этого, господин! Никому не показывайте это место. Понимаете меня?
– Да, будьте уверены. Никогда ни слова не скажу. А потом я и сам начну сомневаться, во сне я это видел или наяву, как он пьет горячий чай, как он хочет поговорить.
– Очень здорово это. Просто здорово. Не верится даже.
Мы живем в эпоху, Хелия, когда многие видят и не верят, а верят тому, чего не видели.
И опять он смеется, а в конце концов просит разрешения спеть для нас.
Этот мужчина соединил свой голос с песней дождя, и нам очень понравилось, что он хочет спеть еще, а он был счастлив от того, что нам нравится его пение. Сам он был не с севера, а пел северную песню. Именно это нам и нравилось.
– Мне кажется, я сон видел. Нет, вот и сейчас: мне всё время, всё время кажется, что это был сон. «Я заблудился, промок. Я шел вдоль моря и не понимал, где я. По правую руку был лес, по левую – море. Потом я наткнулся на деревянную избушку. Постучался – они открыли. Они меня пригласили посидеть, обсушиться. Они как во сне были». И он смеется и говорит: еще одну вам спою и пойду.
Хотите отнести моей маме вазу песен? Хотите протянуть руки и поднять пальцами брови? Хотите, принесу вам десять банок варенья из цветков померанца? Хотите, позову няню, чтобы она вам чаю горячего принесла?
– Няня, что тут стряслось? Почему ты на меня так смотришь?
– Мужайтесь, господин: очень тяжело это. Произошло то, о чем вы не знаете. За пять месяцев, что вас не было, тут как за пятьдесят лет вся жизнь порушилась, господин!
– Я знаю, няня. Произошли изменения, но ведь не порушилось. Я всё знаю.
– Это уже не птичий язык, господин, – как вам знать? Вы уехали, а тут всё рухнуло. Отец Хелии-ханум очень нехорошо поступил с вашим отцом. Мама не выдержала, господин. И теперь всё кончилось. Мужайтесь, господин!
Хелия, ничего не кончилось. Никакой конец на самом деле концом не является. В каждом завершении скрыто начало. Может ли кто-то сказать «кончилось» и не солгать? Отец! «Всё кончилось». Я забыл Хелию. Я забыл то, что случилось за эти десять лет и за эти пять месяцев. Дай мне снова вернуться в город, который воскресит мои сны. Я хочу вернуться к моему детству, к самым чистым его мечтам.
К тому, что научит меня быть семилетним.
К тому, что всё окрасит красками детства.
Я буду сидеть на ступеньках и слушать, как моют посуду.
Зеленые дятлы раскричались на большой чинаре. Порой они схватываются друг с другом и падают почти до земли, и ты – Хелия – бежишь их поймать.
– Нет! Они играют, Хелия!
– Но их можно поймать. Сын садовника говорит, он сам одного поймал, а другой взлетел на дерево.
– Сын садовника много врет.
…К тому, что живет живыми красками. К самым, что ни на есть, детским образам: к людям, состоящим из большой пустой головы и пришитых к ней рук и ног. Мы воображаем, что часы живые – как люди, и ты говоришь: если часы – это птица, то она устала от постоянного пения и поет уже совсем плохо. Я скажу маме, что смерть – если честна и серьезна – это как последняя ручная вышивка на платье невесты.
Отец всё еще плачет. Я подхожу и осторожно кладу руку ему на плечо.
Он кричит: уходи, убирайся и никогда не возвращайся. Уходи, чтобы имени твоего я не слышал!
Няня говорит: вы устали, господин. Завтра утром поговорите. Кроме вас, у него никого не осталось.
Отец кричит: уходи и даже имя мое забудь!
Эта история – как очень далекая песня, доносящаяся из глубины ночи, или как быстрый ветер, прилетевший из дальних краев и стучащий в дверь прибрежной хижины. Печка моя погасла. Индикатор весь белый. Я слышу чьи-то шаги. Слышу звук чьих-то шагов по влажным листьям. Звук шагов, звук шагов и звук двери. Я знал, что ты вернешься. Я знал, что бежать единожды означает лишь подтвердить детскость своих чувств. Этот огонь уже давно потух.
– Хелия! Все-таки вернулась?
Дверь открывается, и в комнате распространяется чужой, картежный запах.
Я поворачиваюсь и смотрю на незнакомого мужчину.
Мужчина с висячими усами в мокром от дождя плаще.
Говорить не о чем. С чужим говорить не о чем.
Мужчина сует руку в карман плаща и вынимает ее. Пять карт, сальных и влажных, пять ветхих четырехугольников мягко отделяются от других и, словно китайский веер, дрожат перед моими глазами в его руке. Незнакомец выиграл вчистую. Он складывает веер и роняет карты на пол. Поворачивается спокойно – без звука, без единого слова – и уходит. Звук шагов, звук шагов, чужие ноги по униженной гордости осени.
Хелия! Соперничество – это презрение, пренебрежение. Иногда по одной птице стреляет тысяча стрелков. А я, даже если будет всего двое, отойду. Соперник – лишь жалкий экспериментатор, не более. Пусть то, что может потеряться, теряется. Ты в сердце ожидания сойдешь на нет. Я это уже не раз повторял. Хелия! – И уже нет
