следом, и платки их сухи.
И о тех, кто плакал вокруг только что смоченной дождем могилы.
И о том мужчине, который в последний миг своей жизни хотел что-то сказать, но не сказал, а потом появились люди, говорящие «мы слышали», и его слово превратилось в речи мудрецов, где каждая фраза напоминала сто тысяч других фраз, собранных в книгу, равную сотне тысяч других болтливых книг.
И о той женщине, которая, возможно, с болью вымолвила фразу, но умерла в одиночестве, и никто не слышал, и чувство бесполезности повисло в воздухе.
И о том прохожем под дождем – Хелия, до чего величавы дожди в нашем городе! Подобно хрустальным колоннам, они падают на черепицу крыш, порой, неделю, не переставая, и никто не пашет в полях – он погиб рядом с ручьем, уровень которого поднялся выше берегов, и вода безудержно хлынула по улицам, смывая людей.
И вспоминаю группу, собравшуюся вокруг него: их туфли были мокрые.
И вспоминаю мужчину, что упал прямо с неба и загорелся: в последний миг он выпустил из рук тетрадку с записями, но в этой тетрадке не было ничего, кроме нескольких северных анекдотов и полудюжины телефонных номеров.
И траурную колонку в газете…
И того мужчину, который очень неприятным голосом произносил молитвы и тыкался в покойного своим лицом с колючками бороды, похожими на иглы.
– Хелия! Ежи специально притворяются мертвыми.
А ты говоришь: но этот и правда умер. Он вообще не шевелится. Посмотри! Смотри! И я кричу: нет, нет, нет, няня! Скажи правду: где мама?
– Господин, два месяца назад это случилось.
– Мама, посмотри на меня! Посмотри на меня! Я вернулся. Я здесь, здесь – и кладбища без деревьев, и кладбища пепельного цвета…
Хелия! Ты чувствуешь, как она, в наше отсутствие, попробовала новый, такой отвратительный вкус недозрелых плодов – где-то в неизвестных садах? Это в те мгновения, когда для нас сад полнился теплым солнцем.
– Солнце теплое. Сегодня колодезной водой вымоем пол хижины. Потом будем сидеть и смотреть на перелетных птиц.
– Нет.
– Почему нет, Хелия?
– Ты очень устал. Пойдем, возле реки полежим на песке, будем смотреть на рыбаков, как их крючки цепляются за камни и как они сердятся.
– Мы им купим новые крючки. Они обрадуются. Ты почувствуешь радость других людей своим телом, его загоревшей кожей.
Мы идем и ложимся на песок. Ты спокойно смотришь в небо. Ни одна птица не пролетает.
– Хелия, говори!
– Не могу.
– Говори, мама, говори!
– Господин, не делайте так! Всё кончилось, господин!
– Почему ты не можешь? Почему замолчала?
– Сегодня с самого утра мне было тяжело на сердце.
Я тихо говорю: Хелия… В самых стойких радостях тоже кроется горе. И в самых чистых делах есть капля нечистоты.
И вспоминаю женщину, которая говорила: он утонул, он утонул. Он больше не вернется смотреть своих засушенных бабочек. Но нет… С того времени, когда мы ловили бабочек, прошло десять лет. Она не могла этого говорить; но книги ее не выбрасывайте. Та книга, которую она очень любила, как она называется?
– О какой ты книге?
– Ну о той… О той, с красной обложкой.
– Ах… ну да… Помню. Она называется… Называется…
Но он так и не вспомнил, а я еще помню, как называлась та книга. Название ее… Название… Ага! Забыл. Хелия! Восхвалим забывчивость: потому что нас после смерти ближайший друг продолжает числить живыми; в то же время предадим забывчивых самым жестоким проклятьям: ведь человек забывает своих друзей, забывает книги, которые прочел, и добрый взгляд прохожего… И это тоже забывает. Но как ты забудешь – собаки лаяли – те закаты оранжевого цвета, когда солнце буквально ложилось на мои глаза, и глаза мои видели черноту вместо особняка и всех его окон? Ты тянешь отца за рукав его домашней рубахи с оранжевыми полосками и говоришь: папа! Я пойду в сад поиграю?
– Видишь как? Опять хочет играть. Но так нельзя. Она еще не отчиталась как следует.
– Пусть идет. Очень уж хочется ей поиграть.
Ты читаешь стих, который недоучила. Ты прибегаешь и показываешь зажатый кулачок.
– Угадай, что там?
– Леденец.
– Нет.
– Фисташка.
– Нет.
– Мамина шпилька.
И ты открываешь кулачок. Там пусто. Не мешай человеку верить в наипростейшую ложь. Мы садились верхом на быстроногих коней нашего вымысла и уносились в моря, и в небеса, и в бескрайние степи, обожженные солнцем.
Мы перемахивали через крепкие стены из мраморных колонн и ступали по камню морской глади.
Мы умели – используя простейшую зрительную иллюзию – освободиться от ожидания бесконечно расширяющейся неизвестности: раствориться в мгновениях времени, что были неуловимее изображенных на какой-нибудь картинке проходов по остриям утонувших в снегах горных хребтов; значительнее умоляющего взгляда ущелий на звезды в безлунную ночь.
Дальше того, чем мы зашли, и не было пути, и все, кто шли за нами, от севера до юга, шли по нашим телам, топча их.
Мы, можно сказать, стали опорой для чужих ног, из конца в конец страны.
– Эта корзина пуста. А куда делись цветки померанцев? Этот острый запах и есть сама смерть?
– Отец ведь не может пахать землю голыми руками. Помнишь, в прошлом году мы видели засохшие хлопковые посадки? Оставались лишь пятнышки белого внутри кофейных оттенков; в сердцевине самого что ни на есть презренного цвета. Отец всё ходил по комнате и бормотал: «Был бы арык, ручеек, колодец…» А сейчас решил пахать – и дождь: десять дней, три недели, очень долго. Отец сидит и читает газету. И говорит: если глиной затянет, пахать не сможем. Хелия! Времена года перепутали друг друга: у них что, солнце какое-то отдельное?
Мы строили домики из глины. Одна комнатка для двух белых барашков.
– Няню возьмем к себе тоже?
– Тогда еще комната для няни.
– Вот это бассейн, это сад, это дерево, это дорога…
Дома затопило, и сквозь крышу деревянной хижины на берегу Чамхале лил дождь.
Тому минуло одиннадцать лет.
– Говори, брат, говори!
– Не поздно еще?
– Раз я слушаю, значит, не поздно.
Я возвращаюсь. Я всегда возвращаюсь.
Согласись со мной или опровергни, числи меня в начале или в конце: я и в конце всех концов не пропаду.
Я возвращаюсь; всегда возвращаюсь.
Слушай меня или не слушай, ищи меня или потеряй, но я не тот, кто говорит «прощай».
Я возвращаюсь; всегда возвращаюсь.
Хелия! Гнев на меня моего времени не может меня уничтожить. Я – живое дыхание этой земли. Я – неизменное вдохновение доброты.
Подожди, Хелия, потерпи! То, что я писал, и вера в то, что ты ответишь, и та любовь, которая не мыслила ничего,
