Доля - Валерий Михайлович Буренков

— В Африку, — ответил Леха. — Муж ее горняк. Его на два года в Алжир направили, ну и она, естественно, с ним…

— Куда иголка, туда и нитка, — проговорила глубокомысленным голосом Люся.

— Правда это, — сказал Коля и зевнул. — Ну, ребята, спать, спать по палатам пионерам и вожатым…

Я оттащил свой спальный мешок подальше от костра, тщательно задернул молнию. У костра еще тихо переговаривались ребята, но тишина уже приблизилась ко мне, наваливаясь на меня одиночеством. «В Африку, — думал я. — В далекую Африку». Звезда с названием Любовь. Теперь я понимал, что любил Ену все эти годы, и еще отчетливее и яснее понимал, что ничего уже нельзя возвратить. Поездка, которую выдумал я ради того, чтобы увидеть Ену, оказалась напрасной. В шел, как слепой, и ничего не нашел, кроме ненависти Замкова.

Я хотел заснуть, но не мог. Жизнь показалась мне цепью неудач и разочарований. И в то же время я отчетливо понимал, что все это не так. Что во всех бедах, неудачах и разочарованиях виноват я сам и только сам. Всю ночь я ворочался с боку на бок. Доставал сигареты и закуривал. Рядом, высунувшись из спального мешка, громко храпел Коля — коллекционер пейзажей. Может быть, он чувствовал себя счастливым?

Я вспомнил о старике и о его сыновьях. Счастьем для них был свой дом, участок земли, сад и большой, выкрашенный зеленой краской забор. Это тоже было счастье. Я понимал это и сейчас, здесь, в горах, наедине с собой, попытался понять, что же все-таки такое счастье, и не мог. Откуда-то из глубины сознания выплыла заготовленная, плакатная формула — счастье — это борьба. Но не вечная же борьба! А что же тогда еще?

Вершина горы, где мы были вчера, зарозовела. Камень черный, я это знал, стал розовым, как цветы шиповника, а потом оранжевым, как корка мандарина. Всходило солнце. «Домой, — подумал я. — Надо домой». Короткая мысль эта стала таким сильным желанием, что я даже вздрогнул. Никогда еще я так не стремился вернуться домой, в свою однокомнатную секцию с фотографическим портретом Хемингуэя на желтой стене. Я вскочил и побежал на речку.

Вода обожгла лицо. Я набрал полные пригоршни и напился. Тени вокруг истаивали. Солнце затопляло все оттенками желтого и золотистого.

Я с нетерпением поглядывал на часы. Мне казалось, что ребята слишком медленно одеваются, собирают вещи. Потом мне казалось, что «газик» слишком медленно ползет по серпантину вниз, в долину.

Вчерашний инцидент на речке с Замковым казался мне глупым и непонятным. Я несколько раз ловил на себе его тревожный вопрошающий взгляд. Он словно спрашивал меня, как ему теперь вести себя. Я улыбнулся ему и кивнул.

«Черт с ним, с Замковым, — думал я. — Раз Ена в Африке, то мне здесь и подавно делать нечего. А Замков… Ну, что ж Замков. Да черт с ним, с Замковым! Пусть он себе будет. Пусть думает, что все красивые девушки созданы для знакомств с ним и что все песни про любовь поются для него».

В самолете я решил, что во чтобы то ни стало заставлю себя всю дорогу спать. Повернувшись на бок я почувствовал, что мне что-то мешает. Я сунул руку во внутренний карман плаща и извлек согнутую надвое тетрадку с рассказом стюардессы. Я открыл ее и стал читать…

Лампочка горела только над моим креслом. Все в салоне спали. Как-то сразу я всем телом ощутил пространство, которое проносилось за тонкой стеной металла. Холод и мрак. Далеко внизу, невидимая из-за облаков, лежит земля. В сущности я совсем мало прожил, чтобы жить только воспоминаниями. Я знал, что это последние мгновения, которые отделяют меня от обычного моего существования, в которое я возвращусь и в котором должен найти счастье. Как важно человеку быть счастливым! Я еще не знал, что произойдет с моей стюардессой дальше, но чувствовал в каждом ее слове жажду счастья. И страстное желание бороться за него.

Бороться!

«Здравствуйте, стюардесса!

Прощайте, стюардесса!

Прощайте…»

Свернув тетрадь, я сунул ее во внутренний карман пиджака. Впереди на табло загорелись буквы: «Пристегнуть ремни». «Не курить». В этот момент я вспомнил, что забыл покурить. Засосало в груди.

По серым плитам аэродрома, разделенным между собой тепловыми швами, я медленно побрел к аэропорту. Над ним сияли аргоновые буквы. Было очень поздно. В большом холле, гулком и пустом, у справочного бюро стояла парочка. Парень держал девушку за шею. Они молчали.

У «Детского мира» я вышел из экспресса. Улицы города, совершенно пустые, напоминали огромные декорации, построенные для натурных киносъемок. Еле слышно зашумели листья. Ветерок принес с собой перестук колес и короткий гудок. Где-то шел поезд. Я остановился и прислушался. И долго еще стоял без движения, чувствуя, как не хочется мне переступать порог своей пустой, пропыленной комнаты.

В ящике лежало письмо от мамы. Приняв ванну, я улегся в постель, распечатал конверт и стал читать мелкие корявые строчки. Мама подробно описывала все деревенские новости, свое здоровье. «Скоро три года, как нет дяди Саши», — прочитал я.

В тот день, кажется, среду, я дежурил в типографии. Позвонила наша секретарша и, стараясь говорить спокойно, сказала:

— Валечка, ты не волнуйся, дружочек…

— А почему я должен волноваться?

— Тут на твое имя телеграмма. Зачитать?..

— Да.

«Мама, дядя Саша попали в автомобильную аварию. Выезжай немедленно. Тетя Таня».

Дядя Саша недавно вышел на пенсию. У него появилось свободное время и они с мамой постоянно разъезжали по родственникам и знакомым. Я закрыл глаза. Нет! Ничего страшного случиться не могло. Не должно было. Это же несправедливо! Чем провинился перед жизнью дядя Саша? Он же ни разу не пошел против своей совести. А мама? Нет! Нет! Нет!

Но телеграмма лежала в моем кармане и говорила — да, да, да…

В самолете я не спал. Гул моторов за тонкой стенкой усиливал мое одиночество. Я чувствовал себя необыкновенно одиноким. Раньше, до этой телеграммы, я подсознательно, но совершенно точно чувствовал, что кому-то нужен, что кто-то все время ждет. Теперь этого не стало…

Салон был полупустой. Только впереди на чемоданчике