Павел, когда властный этот голос перетянул его дубинкой поперек спины. Удар отчасти пришелся по локтям, поскольку руки его были скованы за спиной стальными наручниками.
Не так страшен был этот удар и эта боль, не они возмутили его душу и заставили вжаться щекой в холодную грязь — страшнее всего было острое чувство отчаяния, несправедливости и полнейшей беззащитности перед какой-то роковой, преследующей его силой. И ничем нельзя было одолеть и отвести от себя эту злобную, мстительную силу.
И какое-то деревянное отупение овладело всем его существом. Уже доставленный в какое-то полутемное сырое помещение, он вяло отвечал на вопросы, думая лишь о том, что рано или поздно это пройдет, рассосется само собой. Этот глупый железнодорожник что-то там напутал, обознался.
— Подпишите протокол предварительного дознания, — сухо сказал человек в капитанской форме.
Родионов принялся читать бумагу. Почерк дознавателя был аккуратен и разборчив, но суть документа никак не доходила до сознания Павла. Слишком отстраненные и сухие были слова. Звон стоял в его голове, и расплывались строки.
— Ладно, — сказал он, взглянув на усталого, отчасти и по его вине, человека. — Давайте перо.
Это был очень важный момент, чрезвычайно важный, но Родионов понял это гораздо позднее, когда дело завертелось по-настоящему, все безнадежнее втягивая его в свои бездушные цепкие колеса и шестеренки.
Выходило так, что человека взяли в машине, которая определялась как «средство совершения преступления». Две девицы из местных — Кокшенева Капитолина и Неретина Татьяна — в один голос заявили, что два бандита захватили их на дороге в качестве заложниц. Преступники, одному из которых удалось впоследствии скрыться, не реагировали на сигналы и предупредительные выстрелы группы захвата и продолжали движение в направлении поселка. Но самое безнадежное — следы отпечатков пальцев на револьвере.
Родионова, отняв у него часы, шнурки и ремень, поместили на ночь в каком-то заброшенном сарае, спихнув в промозглую и стылую яму. Пол был земляной, пахло навозом.
«Ничего себе райотдел, — вяло удивлялся Родионов, — сарай какой-то колхозный».
Утренний допрос вел уже майор.
«Это он меня дубинкой», — узнав голос, подумал Павел.
— Знаком ли вам Джубайз Магомед Исаакович?
— Не знаю такого.
— Напоминаю вам, что признание облегчает…
А потом Родионов и вовсе замолчал.
Еще через день у него была очная ставка.
— Не знаю, не видел его, — пытался спасти Родионова какой-то незнакомый Лева.
— Он! — валил такой же незнакомый Мишка. — Ты что, не помнишь, Лева, как он про Джубайза расспрашивал? Точно он!
— Ага! — радовался немилосердный майор.
На третий день приведенный на допрос Родионов поразился тому, как распухло его «дело». В нем было уже страниц сто, и на обложке синим карандашом начертан был номер.
Павла Родионова бил озноб, и приятно шумело в голове.
От него добивались сведений о напарнике.
— Молодой, веселый, — говорил Павел и улыбался, глядя поверх головы следователя. — А я по дороге шел.
— Откуда вы шли?
— Из Барыбино. С дачи.
— С какой дачи?
— Ну соседки моей дача. Она умерла. Клара Карловна Рой.
Он заметил, как вздрогнул сидящий напротив него человек, как споткнулось и застыло его перо.
— Товарищ капитан, зайдите на минутку! — крикнул он в дверь. А когда капитан вошел, продолжил сурово: — У нас есть сведения, что вы, кроме дачи, завладели еще кое-какой ее собственностью.
— Как же, — грустно усмехнулся Родионов. — Груда бриллиантов.
— Ну и… — следователи быстро переглянулись.
— Я их Филину отдал, — сказал Павел. — Филин сказал, что это подделка. А я не верю.
— Хорошо, — сказал майор, захлопывая папку с делом. — Стало быть, они у Филина. Проверим вашу версию. Подпишите вот эту бумагу. Это в интересах вашей же безопасности.
«Филин — сила! — подумал Павел. — По всей России один Филин…»
Его сотрясал сильнейший озноб, кровь била в виски, и мозг туманился. В каком-то полузабытье в одну минуту очутился он в помещении без окон. Потом лежал на жестких досках, вяло отвечал на вопросы склонившегося над ним человека. Больше всего ему хотелось, чтоб наконец все оставили его в покое.
— Надо звать скорую, — сказал из-за реки далекий незнакомый голос, а Павел Родионов плыл на лодке, лежа на копне сена, глядел в высокое синее небо, и душа его была абсолютно безмятежна, и не было в ней больше никакой скорби и тесноты.
Погоня
Тихо зазвонил в салоне мобильный телефон. Филимонов, не снижая скорости, нащупал его и поднес к уху. Видимо, ему говорили о чем-то очень и очень серьезном, потому что Ольга, сидевшая рядом на пассажирском сиденье, взглянув на его переменившееся лицо, встревожилась.
— Ильюша, в чем дело? Что стряслось?
— Мой стрелок Джубайза замочил, — сказал Филин, сворачивая на проселочную дорогу. — Пал смертью мученика. Так и не выдал, сволочь, где вторая половина. Опера стрелка взяли, раскололи. Расставили пикеты. Две группы за нами. Прорвемся!
«Корвет», не приспособленный для осенних российских дорог, тотчас стал вязнуть в грязи. Филин дал заднюю, с трудом вырулил на обочину, выбрался на твердое покрытие. Вдалеке показался из-за холма милицейский УАЗ с проблесковыми огнями.
— Камни держи под рукой, — крикнул Филин. — Если что, выбросишь в окно.
Ольга вытащила из сумочки зеленый замшевый мешочек, положила на колени.
Расстояние между машинами постепенно и неуклонно уменьшалось. Вот обе они взлетели на подъем, уходя все дальше и дальше к горизонту. Милицейский УАЗ нырнул вниз и пропал из виду. Секунду виднелся на гребне шоссе красный «корвет», затем ушел в крутой поворот и канул в сером пространстве.
Мелкий дождик моросил с неприветливо нахмурившегося неба.
Первым свидетелем происшествия, вернее, самых свежих его последствий, оказался водитель из соседнего колхоза «Путь Ильича» Михаил Плешаков, появившийся здесь со своим ЗИЛом буквально через три минуты после столкновения.
Он выехал из мирного придорожного лесочка, все еще продолжая мысленно доругиваться со своей супругой, с которой расстался накануне, бухнув дверью и крикнув на прощание: «А чтоб ты сдохла!..» — на что услышал в ответ справедливое: «А чтоб и ты сдох!..» Страшные эти слова произнесены были, в общем-то, совсем без злобы, по крайней мере, со стороны Плешакова, а от одного только похмельного раздражения, а еще лучше сказать — просто по житейской привычке. Сказалось, да и позабылось тут же. А смерть-то, выходит, совсем неподалеку была, всего лишь в двух километрах от поссорившихся супругов, и, как знать, не отвлекись она в тот момент на Илью Артамоновича Филимонова, может быть, точно послушалась бы их слов и навестила бы либо супругу Михаила Плешакова, либо даже и его самого.
Плешаков открыл боковое стекло, и встречный сырой ветер, врывающийся в
