кабину, очень скоро развеял последние остатки его дурного расположения. Плешаков попробовал даже что-то насвистывать, хотя музыкального слуха был лишен напрочь. Однако, приметив издалека тяжелую фуру, боком застывшую на шоссе, и перед нею ярко-красную изуродованную иномарку, и завалившийся в сторонке уазик, замолчал, крепко сжал пересохшие губы и прибавил газку.
Надо ли говорить о том, что вид чужой неудачи приятно будоражит и веселит нервы посторонних случайных свидетелей.
Притормозив метрах в десяти от места происшествия, Плешаков, не заглушая мотора, спрыгнул на землю, оставив на всякий случай кабину открытой, и направился к растерянному водителю фуры, который сновал подле искореженного «корвета», касался ногтем то капота, то заклинившей двери и тотчас отдергивал руку, точно его било током. Оглядывался на расплющенный уазик, но не решался к нему подойти. Востроносый, с взъерошенной маленькой головкой, был похож на встревоженно скачущего воробья.
При приближении спокойного Плешакова обрадовался появлению живого человека, побежал навстречу и затараторил дрожащим голосом, без всяких предисловий:
— Они, главное, сволочи такие, в лоб мне! — при этих словах водитель ударил себя кулаком по лбу.
— В лоб, говоришь? — с сомнением произнес Плешаков, оглядываясь на пустынное в этот час шоссе.
— Я вправо, он вправо, — говоря это, водитель наклонил туловище вправо. — Я левей, он туда же, и-и… — Тут водитель забежал вперед, клюнул носом в грудь Плешакова и закрыл глаза.
Все эти наглядные объяснения, казалось, не произвели на Плешакова никакого впечатления, он молча отстранил собеседника и, пригнувшись, заглянул в салон иномарки. Холодок пробежал по его спине, когда увидел он лицо пострадавшего.
Но вовсе не кровавые порезы на лбу и на щеках так поразили Михаила Плешакова (положим, к крови-то он в последнее время пригляделся и привык) — страшнее всего в лице этом было выражение полного презрения к собственной смерти, которое в иных случаях означает точно такое же презрение и к жизни других людей. Плешаков, как человек бывалый, не чуравшийся тюрьмы, отлично в этом разбирался.
Из салона, навалившись щекой на баранку, глядела на него мертвая разбитая морда с двумя брезгливо застывшими складками у рта. Темные очки сбились набок, а поверх них мерцали круглые и незрячие совиные глаза. Мысок коротко стриженных серых волос вылезал на середину лба (именно так бывает у сов), а аккуратный крючковатый нос с острым кончиком придавал лицу покойника выражение хищное.
— В лоб, говорю, мне, — потормошил Плешакова водитель, и тот судорожно втянул ноздрями воздух, с трудом освободившись из-под гипноза мертвых глаз, наклонился еще ниже и перевел взгляд влево.
Рядом, на сидении для пассажира, с запрокинутой головою полулежала молодая женщина дивной красоты, губы ее были слегка приоткрыты, и странная горькая усмешка еще жила в уголках этих губ.
Плешаков протянул руку, крепко двумя пальцами схватил ее за шею, проверяя пульс.
— Н-да… — Плешаков передернул плечами и снял фуражку. — Крутой, видать, бандюга.
— Мести боюсь, вот что, — упавшим голосом произнес водитель фуры. — Смерть не страшна, а вот мести боюсь, — повторил он обреченно.
— Да, дело тухлое, — безжалостно согласился Плешаков. — Что везешь-то?
— «Наполеон». Коньяк. Будь он проклят! Не хотелось мне в этот рейс! Еще жена говорит…
— Знаем, что жена говорит, — перебил Плешаков и сплюнул сквозь зубы. — Напарник-то где твой?
— Спит, сволочь такая! Не добудишься. С утра нажрался.
Плешаков сосредоточенно нахмурился, стал шевелить губами, как будто перемножая что-то в уме, еще раз оглянулся по сторонам, затем надел на голову фуражку и хлопнул в ладоши.
— Ладно, волоки пару бутылок, есть одна мысль.
Водитель, с напряженным вниманием наблюдавший за его действиями, обрадовался непонятно отчего, глаза его блеснули робкой надеждой, и он послушно побежал за коньяком.
Михаил Плешаков сунул голову в салон сквозь разбитое лобовое стекло, движимый возникшей внезапно корыстной мыслью, нельзя ли чем-нибудь поживиться, поскольку мертвым все равно лишние вещи ни к чему. Заметил на коврике в ногах красотки зеленый замшевый мешочек, подхватил, сунул в карман пиджака. Попытался выдрать мурлыкающую магнитолу, но не успел — вернувшийся водитель фуры постучал бутылкой по его спине. Плешаков с досадой обернулся.
— Уже? Пойдем-ка на ментов глянем.
— Иди ты, я здесь постою пока.
Плешаков отправился к поверженному уазику, обошел его вокруг.
— Ах же ты елки-моталки! — крикнул он.
— Что там?! — не выдержал водитель фуры.
— Сам погляди! — идя ему навстречу, сказал Михаил Плешаков. — Давай свой коньяк. Надо стресс снять.
— Слушай, а какого рожна я должен тебе… — отступая, выдавил водитель фуры, но Плешаков, не дав тому закончить вопроса, сказал тоном решительным и деловым:
— Стой здесь. Ничего не трогай. Я мигом.
Выхватил коньяк, подлетел к своему ЗИЛу, забрался в кабину и дал задний ход. Через минуту, лихо развернувшись, ехал уже по своей проселочной дороге, удовлетворенно поглядывая на лежащие рядом с ним на сидении тяжелые пузатые бутылки и напевая бодрую мелодию без слов. На одно мгновение возникло перед ним печальное лицо дивной красоты, он запнулся, но тотчас, прибавляя газу, запел в полный голос, размышляя уже о том, что не мешало бы одну бутылочку припрятать на вечер или же, еще разумнее, выменять ее на две водки.
«А может, и на три, если удастся. На три, оно, конечно, было бы лучше», — думал Плешаков. В любом случае — удачный день. Во-первых, не пришлось ехать далеко, во-вторых, тяжеленький мешочек приятно оттягивал карман пиджака. Плешаков догадывался, что там, но пока боялся окончательно в это поверить.
Минут через двадцать к месту происшествия на шоссе прибыла машина ГАИ, и после необходимых в таких случаях формальностей и протоколов водителя фуры отпустили, не найдя за ним никакой вины. Напарника его, к сожалению, так и не добудились. Погибшие тела были извлечены и отправлены куда следует, а то, что осталось от «корвета» и УАЗа, увезла в неизвестном направлении грузовая платформа.
Вечером того же дня по всем московским программам уже передавалась новость. Дикторы сообщали о «загадочных обстоятельствах», при которых погиб один из влиятельнейших авторитетов преступного мира, известный даже и в высоких политических сферах, легендарный человек и выдающаяся в своем роде личность — Филимонов Илья Артамонович.
О белокурой женщине, бывшей с ним, не было сказано ни слова.
Люди, неожиданно потерявшие близкого человека, погибшего из-за какой-нибудь нелепой случайности, склонны снова и снова возвращаться к тем мелким событиям, которые происходили накануне. Ах, если бы он подольше поговорил по телефону, или опоздал на тот проклятый трамвай, или поехал на такси, а не в метро, или просто шагнул в сторону, тогда бы не случилось с ним то, что случилось… И неужели, неужели вся предыдущая жизнь была только цепью репетиций и приготовлений
