пришлось уволочь все пять мешков на склад, где они, вероятно, до сих пор лежат и не тают.
О случившемся в этот последний год я не вспоминал, не вызывал его в своем воображении, а проживал день за днем. И только тогда осознал, что все произошло в реальности. А как с этим справиться, еще не понимаю.
Когда голос Ханса замолкает, Катарина какое-то время еще сидит за столом, с наушниками на голове, словно занесенная снегом, слышит шорох собственной крови, текущей по жилам, и смотрит на то, что записала. Рядом с фрагментами речей Ханса она кое-где нацарапала на полях: «Не важно, говорю я или молчу, – все обращается против меня». Рядом с другой строкой написано: «Да, а почему бы?» А в другом месте опять: «Обстоятельства были просто обстоятельствами, не более».
II/16
Все только декорация из папье-маше, за которой ничего нет. Ничего, только пустота, ничего, совсем ничего нет. И все-таки требуется столько сил, чтобы удерживать ее и не дать ей упасть. В полусне Катарина видит, как ветер проносится над пустой равниной, видит ненужные вещи, мелкий мусор, смятые бумажки, неприкаянные клочки подхватываются ветром и снова падают вниз, снова подхватываются ветром и снова падают вниз в другом месте, совершая бесконечное странствие без начала и конца, без цели. Если она больше не она сама и не кто-то другой, то откуда ей взять силы?
Сибилле она уже давно не рассказывает, как у нее дела, потому что не хочет слышать пренебрежительных замечаний подруги. Торстена нет рядом, и со времен своего отъезда он ни разу не написал ей. Рут уехала учиться в Дрезден. Анна – в Росток. Андре все еще служит в армии. Но вчера днем, когда после работы в мастерской они с Розой зашли к Катарине, Катарина на вопрос, как у нее дела, внезапно не сдержалась и заговорила. На прошлой неделе, сказала она, они с Хансом сидели в «Оффенбахштубен». Как и в первый наш вечер два с половиной года тому назад. Но мне пришлось притворяться, что меня зовут Аня, чтобы официант случайно не выдал нас его жене.
Я заметила, говорит Роза, что ты несчастна.
Это по каким признакам?
Просто заметила, и все, сказала Роза, взяла лист бумаги и карандаш и несколькими штрихами нарисовала Катарину, которая смеется, но в руке держит веревку.
Розой зовут твою маленькую подружку?
Она не маленькая.
Она хорошенькая?
Да.
И чем вы занимаетесь, когда вы вместе?
Ну, говорит Катарина, и пожимает плечами.
Ханс воображает две пары грудей вместо одной, две пары ягодиц вместо одной, два рта, два языка…
Это тебя совсем не смущает?
Это же оригинально, говорит он.
Я спрашиваю себя, говорит Катарина Розе, не закончится ли проговаривание и выговаривание всего, без остатка, абсолютным разрывом? Разве не должно быть в любых отношениях чего-то, что таишь в себе, не высказывая?
Ни один человек, говорит Роза, не может полностью раствориться в другом. Хорошо же, говорит она, что существуют различия.
Значит, все-таки остается что-то, чем ты не делишься.
И оно-то как раз самое интересное.
Но в нем живет и то, что может разрушить отношения.
Или не живет. Нужно, говорит Роза, просто найти кого-то, кому ты изначально подходишь.
Вместе с неизвестным, которое таят в душе оба?
Да.
Потом они снова какое-то время лежат рядом. Роза наматывает на палец прядь волос Катарины, а Катарина думает, как чудесно Роза пахнет.
Иногда мне кажется, говорит она, что то, что Ханс называет правдой, вообще не существует.
Или она просто совсем не там, где он ее ищет, говорит Роза.
Может быть, говорит Катарина.
Я спрашиваю себя, говорит Катарина, понимаю ли я еще вообще, чего я хочу. Могу ли я все еще чего-то хотеть. То есть существую ли я вообще. Ведь разве отличительный признак человека – это не хотеть чего-нибудь?
Хочешь меня поцеловать?
Да.
Ну, вот видишь.
Почему ты с ним не расстанешься, спрашивает она.
Я его люблю.
По-прежнему?
Да.
Ханс сидит в эркере и работает над заметками для следующей кассеты, а Ингрид уже спит. Катарина и Роза лежат на кровати с вертикальными прутьями. Ад теперь сделался тверд и прочен и покоится на четырех столпах.
II/17
Земля разверзается, а там, где пейзаж, на свет пробиваются крокусы.
Там, где город, сажают анютины глазки, и все они похожи на Карла Маркса.
Герман Кант хочет уйти с поста председателя Союза писателей, но всем, кто обсуждает это кулуарно, кажется, что лучше бы ему остаться для проформы, пусть бы лучше его работу выполняли пять заместителей, чем милостью Хонеккера им назначат нового председателя. Ведь сколько еще Хонеккеру править? Кто из старцев придет ему на смену? В перерывах на партсобраниях говорят о «стране, лишившейся руководства». Министр здравоохранения, произносит кто-то, ушел по собственному желанию, ну, слыханное ли дело! Один из коллег Ханса сидел в сауне с каким-то функционером «от экономики», и тот ему объяснил на пальцах, что государство больше не может выделять дотации на производство основных продуктов питания. Спрос и предложение пора как-то сбалансировать, иначе всей экономике грозит катастрофа. Пшеничные булочки по-прежнему стоят пять пфеннигов, но Ингрид недавно заплатила семьсот марок за куртку в «Эксквизите». Партийная ячейка общества имени Гёте обсуждает сравнительные достоинства эволюции и революции. Изменить систему изнутри или извне? Это молодые должны научиться терпению или старики вспомнить о своей прежней горячности? Выступает временно исполняющий обязанности министра высшего образования и заявляет, что решения партии должны осуществляться неукоснительно, без всяких «но» и «если», и что следует объявить непримиримую борьбу «оппортунистам» и «уклонистам». После выступления, вечером, он сидит пьяный в баре веймарского отеля, пытаясь удержать Ханса за рукав, но тот сбегает к себе в номер. Время от времени Ханс записывает нелепые предложения, просто чудовища: «Слова “гласность” и “перестройка” больше произносить нельзя». Или: «Социализм в цветах ГДР». А еще он фиксирует анекдоты, которые рассказывают в столовой на Радио: «Вы не спрашиваете, но мы все-таки отвечаем!» Или: «Почему Хонеккер теперь не любит ездить на метро? Потому что при отправлении поездов объявляют: “Отойдите от края платформы!”»[50] Бывшая подруга Ханса говорит о «розовом слоне», понимая под ним лишнюю информацию, которую придумывает для сценариев своих передач только для того, чтобы потом было что вычеркнуть. Но настоящая проблема – это ножницы в голове, говорит она. Ханс знает, что Сильвия имеет в виду угодливую исполнительность, предвосхищающую желания начальства, и все-таки на миг воображает ножницы, вонзившиеся в бугристое, покрытое извилинами вещество ее мозга. В Союзе писателей
