что не работает по профессии: не юристка, а какая-то всего-навсего управляющая в магазине. Хотя, конечно, если бы она была
хорошей юристкой, то уж могла бы рубить бабки, но куда ей. На диване она наконец ощутила, что восхождение пережито.
За столом младшая, Даша, кривилась, а Настя представляла, что это не презрение, а просто сестра ест кислинку. Даша так любит кислые леденцы, что даже с курицей может их смешать или с тортом… Как стыдно за то, что она не может хотя бы притвориться, сделать вид.
Даша про себя думала, что хуй там, она никогда здесь больше не улыбнется, она не в цирке и не в тупом видосе для инстаграма[1]. Это эта дура-миллениалка все пытается продать себя мамке, серьезно думает, что ей можно угодить. А в глазах матери, как в кривом зеркале, бликует недовольство. Разве Настя не знает, что их мать из тех женщин, которым на свете ничего не нравится, кроме нелюбви? Они любят не любить, кайфуют всем портить настроение, подчеркивать ошибки жирным черным маркером, след от которого рассыплется по соседним листам. У нее юбилей – пятьдесят пять лет, а она устроила за ужином соревнование, какая из дочек в жизни менее удачлива. В оливье специально горошка высыпала две банки, чтобы там только горошек и был. Она же знает, что Даша с Настей его ненавидят с детства.
Вот они сидели и выковыривали его, отодвигали зеленые шрамированные бусины на край тарелки, к носкам гермесовых сандалий. Обе вспомнили, в каком виде этот гэдээровский сервиз красовался на полках серванта, пока они были детьми. Сервиз тогда стоял весь обмотанный пищевой пленкой – это была придумка матери, чтобы не пылился. Так она подчеркивала, что никто в этом доме ничем не заслужил праздника и полагающихся ему атрибутов.
Теперь матери пятьдесят пять. Она считает себя пожилой и очень несчастной. Впрочем, всех остальных она считает еще более несчастными. От мира у нее краснеют глаза. Жизнь дурацкая, и больше нечего о ней думать, надо просто жить ее и все, а потом умереть. Она из поколения, перестающего отвлекаться на сантименты после определенной возрастной черты, ибо не подобает. Настя предлагает ей варианты. Мама, давай тебя свозим в санаторий, на море? Отдохнешь! Чего нет? Мам, сколько можно сидеть на одном месте, у тебя скоро мозги в трубочку свернутся уже от телевизора, а тут хоть посмотришь природу. Мам, как, скажи, пожалуйста, мы должны чаще приезжать, я и так стараюсь каждый отпуск к тебе, а он у меня два раза в год только. Приезжай ты к нам. А что тебе Москва, у нас с Андреем двушка, поместишься. На выходных погуляем. Нормальный город, никто ничего у тебя воровать не будет, что за бред? Ты, может, хочешь в Иваново к тете Алле съездить? Она звала тем более. Давай я билеты куплю. А чего тебе тетя Алла? Мам, да что ты как эта, как не знаю кто, господи!
Что ты пристала к ней? Ты видишь, ничего ей не хочется. Тебе зачем тогда, мам, наши деньги, на что их тратить будешь, если все равно из дома не выходишь? Где я неблагодарная? Тебе Настя предлагает, давай то, давай сё, тебе ничё не надо. А потом будешь названивать: вы меня покинули, эгоистки-хуистки, чё еще? По врачам ты отказываешься ходить, в санаторий не хочешь, коты твои все посдыхали, от нас-то чё тебе нужно?
Перестань, пожалуйста, счас вот это.
Да в жопу себе засунь свое перестань, смысл какой с ней вообще разговаривать?
Мам, не слушай Дашу, она у нас как всегда, в образе своем. Просто, мам, ты не старая женщина, что ж ты себя уже заперла здесь как в могиле? Извини, мам. Я не хочу тебя обидеть, извини.
Да ты слепая что ли! Господи!
Да хватит повышать голос! Зачем вообще приехала, чтоб орать?
Нервно разливая шампанское по бокалам, Настя думала о том, что материн день рождения снова испорчен и что лучше бы Даша вообще не приезжала. Эта ее «творческая» жизнь раздражала старшую сестру. Она не понимала, что за профессия «современная художница» и зачем тратить столько времени на то, что не приносит денег, выискивать идиотские, отжившие свое предметы, заниматься их превращением в предметы еще более идиотские, накидывать на дорогущие холсты бессмысленные пятна и линии, а потом постить все это в социальных сетях с псевдофилософскими рассуждениями о бытии. Ой, моя детская травма вдохновила меня нарисовать эту уродскую бесформенную женщину, которая все больше утрачивает черты живого человека, потому что когда-то, когда мне было пять, на меня косо смотрели и что-то там пошутили, и не там подмигнули. Настю настолько это раздражало, что она отписалась от сестры во всех соцсетях, а чат с ней в телеграме добавила в архив, чтобы он не маячил перед глазами. При встрече она часто говорила Даше о том, сколь бесполезной находит ее деятельность, но при матери всегда выгораживала сестру от точно таких же нападок.
Даша знала эти мысли. Она читала это в алкогольном румянце и скособоченной улыбке сестры. Даша постоянно повторяла себе, что давно сдалась искать любви в этом доме, но продолжала приезжать на каждый праздник. Она набила себе татуировку на ляжке: девушка в купальнике, нарисованная одной синей линией, раскинув руки, загорает, а под ней лежит заполненная краской ее тень. У девушки есть только контур и скромный купальник, а у тени – весь цвет моря и неба, без пробелов, без штрихов. Обе они парят на теле, невозможные друг без друга, но никогда друг друга не касающиеся. Такими она видела свои отношения с Настей. Выходило, что Даше не досталось ничего, кроме купальника, что всю какую-то внутреннюю цельность отдали старшенькой, а младшей только и осталось, что чувствовать себя потерянной: пустые руки, пустые ноги, пустая голова, и только половые органы стыдливо прикрыты тряпочками. Все, что у нее есть, снаружи. А все, что внутри Насти, хочется выковырять ложкой, пробить в блендере и смыть в унитаз, больно уж гадкий у смузи цвет.
После ужина мать погнала их спать, прям как в детстве. Они подчинились. Когда Даша уехала учиться, мать сразу выкинула кровати, столы и тумбочки, поставила по центру дурацкий раскладной диван в зеленую полоску, переклеила обои и расставила на подоконнике свои фиалки и кактусы. Комната перестала принадлежать сестрам, в ней не осталось следов памяти об их взрослении. За окном, правда, стоял тот же фонарь. Он шевелился от
