героев наилучшим образом? Выйти из игры можно было «умерев», если попадешь на неудачную клетку. Это могло произойти в любой момент, в любой жизненный период. Особенно обидно было умереть ребенком в самом начале игры.
Дашу, конечно, не брали с собой. Для десятилетних девочек, заканчивающих уже начальную школу, готовящихся вот-вот переступить порог настоящей жизни, стать крутыми подростками из голливудских фильмов, изучать биологию и историю вместо окружающего мира и родного края, было что-то чуждое в том, чтобы принимать в «Жизнь» несмышленую мелкую, которую интересовала не столько сама игра, сколько общение со старшими. Возрастное превосходство было пока что единственным рычагом их девичьей власти над младшими сестрами и братьями. Хотя и это мастерство они освоили не до конца, потому что можно было не пустить детей в игру, но выгнать из комнаты – решительно невозможно. Поэтому Даша крутилась вокруг, ковырялась в носу, отвлекалась на узоры на ковре, но все же следила за игрой.
Настя до сих не поняла, впечатлила ли Дашу игра и победа Настиного персонажа в очередной партии или какие-то другие, более глубокие и тайные наблюдения. Но она отчетливо помнила, как радовалась собственной победе из-за случайной смерти персонажа подруги, а Даша резко прыгнула на игральное поле, снося все фишки и карточки, и закричала:
– Так нечестно!
– Ты чё офигела?
– Нечестно!
– Да что нечестно, я выиграла!
– Нечестно, что, когда я умру, ты останешься жить!
– Чеегоо? – Настя говорила, насмешливо растягивая гласные.
– Ты уже жила, когда меня не было. И будешь – когда меня не будет. Так нечестно, что у тебя больше жизни, чем у меня.
Девочки оторопели.
– Погоди. Я старше тебя, значит, я и умру раньше. Типа, когда мне будет сто лет, тебе еще только девяносто пять. Понимаешь?
– Не умрешь! Ты не умрешь! Я знаю. А я умру, и так нечестно.
И все мышцы на Дашином лице разом напряглись и заболели, застучало над глазами жаром – она заплакала.
Настя ошалело смотрела на сестру и понимала, что действительно, как же было нечестно с ее стороны родиться первой, иметь возможность хоть сколько-то пробыть с мамой вдвоем, застать даже папу, которого Даша уже никогда не увидит, если, конечно, Настя или мама не скажут ей, что он на самом деле не умер, а просто их бросил, – а они не скажут, такой у маленькой умной Насти был с родителями уговор. Уговор – это такая игра. Выходит, и правда, будет ужасно обидно, если Даша умрет первой, а у Насти еще останется время на игру и на жизнь.
И ощущение глубокой несправедливости всего сущего заполнило сестер. Такое ощущение бывает только в детстве и только один раз, пока ты еще веришь, что мир вращается вокруг тебя. Оно и становится первым осознанием неправды, нечестности и неравенства, которое ни ты, ни кто-либо другой не способен устранить.
Насте гладил шею легкий сквозняк. Она заметила, что глаза сестры расслабились, а губы разжались. Даша уснула. Настя, расправив одеяло и подтянув его к подбородку, тоже закрыла глаза.
Даша очнулась, когда ее уже настойчиво слепило солнце нового зимнего дня. Она удивилась тому, что ночь прошла так незаметно, без беспричинных пробуждений, раздражающих звуков, в крепком невидимом сне. Это было для нее редкостью. Ночь, как правило, оказывалась самой мучительной и скучной частью суток, когда физическая усталость уже не позволяла делать ничего важного или сложного, а дух как раз от усталости пробуждался. Так она обычно лежала, смотрела в потолок, вертелась с боку на бок, переполняемая фантазиями и идеями, которые забывались через несколько минут, сменяясь новыми. Все это множество идей было бестолковым и неинтересным, непригодным для запоминания, так еще и мешало отдыхать ее взволнованной душе.
Она почувствовала, что держит в руке другую руку, и пальцы их переплетены. Это была рука Насти. Старшая сестра спала, посапывая. Вместо того чтобы выдернуть руку или попытаться незаметно вытащить ее, Даша вдруг решила, что совсем не выспалась. Она снова закрыла глаза, слегка их зажмурив, и вздохнула как можно тише, чтобы и самой не слышать собственного дыхания.
Настя проснулась от того, что ее ладонь была мокрой. Она пошевелилась, силясь прощупать, что ее окружает, не открывая глаз, и поняла, что держит в руке другую руку и пальцы их переплетены. Это была рука Даши. Она совсем не двигалась и, кажется, пребывала в глубоком сне. Длинная и неудобно изогнутая рука Насти уже сильно онемела, но она сосредоточилась на том, чтобы ей не шевелить. От напряжения она даже слегка засопела. Рано еще вставать, подумала она. Попробую еще немного поспать.
От дремотного тумана зимнего утра их пробудила мать. Она зашла в комнату с криком: «Подъем! Завтрак готов!», и сестры поспешили разнять руки, вытирая ладони о пижамы и простыни.
Когда была гроза, а мы в деревне без связи почти, бабушка всегда выключала все из розеток. Чайник и телевизор. Выключала все наши кнопочные телефоны, прятала их под подушку на печке. В тишине предгрозовой мы сидели, смешно болтаясь, шептались заговорчески. Мы ждали бурю со всем нетерпением колоса и листа, и, когда скрежетом грома наполнялся лес, восторг в нас начинал ходить ходуном, как деревья под ветром ходят. Мы дышали в форточку дождь и гром, вставали босые на пороге у открытой настежь двери. Порог этот, доски его расплывшиеся и духоту расчесывал дождь, и нам – расчесывал влажно комариные укусы на икрах. То, чего мы искали в грозе, было связано с каким-то предчувствием. Необъяснимой толком надеждой резко повзрослеть, как грибы – вымахать до неба, приблизиться к чему-то неизведанному, неясному, тому, чего у нас никогда не было. Ностальгия наоборот. Жамевю.
Мы не знали, что ждет нас на большой дуге жизни, а во время грозы дуга эта проступала восторгом перед нашими глазами. Нам казалось – мягкощеким, молочным, неспелым детям, – что будущее там, за завтрашним днем, предсказуемым и скучным, будет похоже на этот самый жаждоутоляющий хаос. Колос и лист бывают поломаны грозой. Нам также казалось, что нас это не касается.
Вот уже много лет я ищу той грозы. Вы замечали, что в средней полосе России они совсем исчезли, хотя раньше, когда у меня на коже еще не росли волосы, а только легкий пух птенячий, каждую весну, часто уже в мае, к моему дню рождения – как подарок – приходила гроза. Ливни рушились и ломали ветки большой ивы, растущей перед домом. На одну
