за желания. Важно, как ей казалось, просто не разрешать хотеть – тогда в конце концов перестанет хотеться. Так, ее отец избил и закрыл дома на неделю после того, как застал сидящую во дворе на коленках у кавалера. И кавалер-то был несерьезный, и все было смешливо, но после этого ей расхотелось и кавалера, и чужих коленей. Она решила, что бить – это все-таки негуманно. Максимум позволяла себе отвесить подзатыльник-попрыгунчик, а уж мужу на дочь не давала поднимать руку никогда. Материнский удар – это ведь совсем не то же самое, что отцовский. Материнский, он же от любви, а отцовский – страшный. Вдруг она еще возненавидит мужчин и станет лесбиянкой. Нужно было балансировать между тем, чтобы ей не хотелось сейчас, но и не перехотелось вовсе. Это было сложно и утомительно.
Но однажды случилось нечто. Дочь пришла домой, кинула рюкзак на стул в кухне, расстегнула его и достала кетчуп.
– У меня там деньги завалялись, вот зашла, купила. А то закончился же.
Мать кивнула и, отвернувшись, начала намывать сковородку. Ей нужно было срочно спрятаться, побыть одной. Монотонным натиранием металла пухлой губкой она пыталась погасить панику. Вода из крана под большим напором ударялась в тарелки, и брызги прыгали на фартук. На хлопковой ткани уже пожелтел крупный белый горох. «Когда, как она откладывала деньги? Я давала ей по пятьдесят рублей в день на проезд, а она, наверное, ходила пешком. Нужно пройти пешком целых три раза, чтобы накопить на кетчуп, он стоит примерно 75 рублей, но в супермаркете скидки, и как же, и с кем же она ходила? Не одна же? Ну ладно, ходить она могла с Сашей и с Валей, они тоже живут в нашем районе, господи боже… А если она намного чаще ходила пешком, если у нее там не одна бутылочка, а сотни тыщ мильонов, и она… она… только и делает, что ест его, как выйдет из дома, сразу его себе в рот! Надо ее закрыть дома на недельку, вот что! Проверить, не начнется ли ломка, не начнет ли ее тошнить этим кетчупом, господи, что же я наделала… не уследила…»
– Мааааам!
Мать резко обернулась. Одна из тарелок скользнула в раковину на гору других, все они позвенели стучаться боками друг о друга, заурчала не пробившаяся к сливу вода, и под этот страшный гомон внутри матери разорвалась очередная бомба замедленного действия.
– Чего надо?! – рявкнула она.
– Обееееед! – законючила дочь в ответ. – Я голодная!
– Ты видишь я занята щас, пойди да сама себе наложи, лентяйка!
Дочь поняла, что мама не в духе. Такие крики всегда смягчали ее, она начинала чувствовать к матери какую-то потаенную нежность, порожденную жалостью. Это она там сейчас ходила, хохотала, обсуждала сплетни с подружками, потом они качались целый, кажется, час на качелях, пели песни с MTV, типа «Моя невеста, ты моя невеста», и им весело было – как когда качеля подлетает к самому небу, попа от сиденья отрывается и внутри все замирает. Вот так весело им было. Высоко. А мама тут копошилась земляным червем в кротовьей норке с самого утра, как вытолкала их с отцом за дверь, не присела. И хотя дочь имела затуманенное вечным материнским криком представление о том, чем можно заниматься дома целый день, она очень сочувствовала этому очевидно неразвлекательному процессу.
Она встала и, стараясь не коснуться наэлектризованной матери, дотянулась до тарелки. Из кастрюли половником она выгребла пюре, а со сковороды соскребла чуть пригоревшую котлету. Потом еще раз потянулась за второй тарелкой, задела рукой мамино плечо, и та отряхнулась, как будто ее испачкали. «Садись тоже», – примирительно сказала дочь.
Мать стянула и аккуратно развесила над раковиной мокрые резиновые перчатки, сняла фартук, снова вымыла руки, обрызгала подол халата, еле слышно ругнулась и уселась за стол.
Дочь протянулась через стол к ее тарелке и накапала на гречку немного кетчупа.
– Теперь размешай! – приказала она, и мать повиновалась, обессилев. Размешала чуть порозовевшую картошку, насадила на вилку и положила в рот. Это была все та же картошка, только немного кислее и слаще. Дочь смотрела восторженным щенком, полная какой-то необъяснимой надежды, и мать, до сей поры такая сосредоточенно-серьезная, вдруг улыбнулась и промычала:
– Ммм!
– Ну, скажи?!
– Да-а!
– Ну что да?
– Вкусно…
И мать вдруг поняла, что ей и правда вкусно. А раньше все было – невкусно! И очень страшно. А теперь вкусно и не страшно. Ни капельки не страшно, как же так? И даже, боже ты мой, вкусно. Дочь быстро доела свою порцию, облизала тарелку и куда-то ушла. А мать все сидела и думала, как это так, каждый день три раза может быть вкусно, пусть даже это и яд. И какая, выходит, хорошая у ее дочери жизнь… Потом она встала из-за стола и недоеденное ложкой сгребла в мусорку. Кетчуп так и остался на столе. Пусть ест, если вкусно, подумала мать. Но я не буду. Это чересчур.
Деконструкция ангела
Мне кажется, что истину я знаю —
И только для нее не знаю слов.
Зинаида Гиппиус. Бессилье
откусить краешек скатерти – хлопок запутается в зубах. откусить кусок масла прямо от брикета – масло прилипнет к деснам и будет таять недолго, но муторно. откусить голову самцу богомола – у меня нет такого права, мы с ним никогда не были близки. откусить твое крылышко, ангел, вот чего я хочу. ты – культурная апроприация и апофеоз притворства. в твоем мягком теле нет даже коварства любви. зато оно есть у меня, и я пришью себе твое крыло невидимой золотой нитью. берегись меня, ангел.
Мент был даже в чем-то приятным. Он широко улыбался, ему было весело так, как бывает весело в погожий день, без причины. Легкие полнятся тугим смехом, который нужно выпускать при любой возможности, иначе лопнешь. Так он посмеивался, когда вел ее в припаркованный неподалеку от университетского крыльца бобик. Девушка шла растерянная, прибитая. Правую руку она засунула в карман и рвала на кусочки какой-то чек. Через пять минут у нее должен был начаться семинар по французской грамматике, который она вчера обещала себе не прогуливать.
Щеки и веки щипало от мороза. Она злилась на себя за то, что заболталась, и за то, что решила все-таки выкурить вторую сигарету. Тогда-то мент ее и настиг, подошел из-за спины и сказал, что запрещено курить на
