просыпалось желание быть харизматичной не в меру. Оно угасало, невоплощенное, ибо не было никакого способа перевоплотиться, не растеряв былую традиционную Варвару Зубкову.
Она подошла к кафедре, где уже толпилась в усталом молчании языковая группа номер двести три.
– Привет! Вы чё закисли? Пропесочила вас Аннушка? – предположила Варвара. Высокая девушка с темными волосами, строго собранными в косу, кивнула.
– Привет. Да.
– Она сегодня диктовала новую тему, я ни слова не поняла. Записала только звуки какие-то.
– Зачет через месяц, нам всем жопа. А ты где была?
Варвара удивленно посмотрела на подругу, которая оставила ее два часа назад наедине с человеком в форме.
– Ты чё, Саш, им не сказала?
– Не успела, – отмахнулась девушка. – Пара началась уже, а потом решила, ты и сама скажешь.
– Ну короче, прикиньте, меня мент арестовал за курение и оштрафовал! – восторженно поделилась Варвара. Она вдруг поняла, что вообще-то пережила целое приключение, пока ее группа сидела на паре, едва улавливая беглое смешение французских слов.
– Господи…
– Да вообще, я сама в шоке!
Но, кажется, никто, кроме нарушительницы, в шоке не был. Усталость и равнодушие плыли по недокормленным студенческим лицам. Перемена между второй и третьей парой была слишком короткой. Все с голодным напряжением ждали следующего занятия. Волнение, еще два часа назад направленное на один семинар, отпускало, даря минуты облегчения, но тут же накатывала новая волна – о семинаре предстоящем, и так изо дня в день.
Преподавательница по французской истории, пожилая женщина с пышной седой укладкой и почти исчезнувшими губами, которые, однако, всегда были подведены бордовым карандашом, прошла в кабинет, кивнув. Группа неуверенно двинулась за ней: шаги были то ли ленивы, то ли полны заливающего ступни страха. Варвара шепнула подруге:
– Саш, а ты видела, чё там внизу?
– А чё там?
– Не знаю, там, типа, девушки с плакатами сидят на лестнице, вроде с третьего и четвертого.
– Не знаю, а чё сидят-то?
– Ну, у них что-то про домогательства на плакате.
– А-а-а! Ну да, а ты беседу, что ли, не читала вчера?
– Я уснула…
– Да короче, там…
– Bonjour, les filles! – объявила француженка. Рассевшиеся по низким скамейкам синхронно подняли головы и начали внимать если не разумом, то взглядом, иногда, впрочем, блуждающим. Пространство семинара было особенным, строго определенным и формальным. Девушки отвечали механически, и только иногда, когда волнение сбивало дыхание, а нужный ответ не находился, повисала тишина, и губы преподавательницы слегка сжимались. Это чувствовали все – и краснели, превращаясь в единое существо, коллективный разум. Те, кто знал ответ, никогда не произносили его вслух, но тысячу раз бегло повторяли про себя, надеясь быть услышанными – не ухом, но духом. Постукивание ручкой о парту заставляло все головы одновременно вращаться в сторону звука, а скрип двери или окна – вздрагивать. Варвара часто ощущала, что ни воздух, ни мысль не движутся здесь вперед, а лишь вращаются вокруг воображаемой бумажной куколки Наполеона, о котором они говорили весь семестр. Платье на этой куколке сшито с телом, Наполеона нельзя ни раздеть, ни переодеть, позволено только рассматривать издалека. Даже в карман не заглянешь, а вдруг там печенье или трусы Жозефины. Но туда нельзя.
На следующей перемене девушки спустились вниз. Пикетчицы все еще занимали лестницу. Все обходили их стороной, как бы формируя вокруг сферу скорбной тишины. За пределами этой сферы корпус гудел, и в гомоне голосов к потолку выносило лепестки хохота и цветы восклицаний. Варвара вспомнила, как гуляла с девочками по Тверской – этой большой и красной улице, которая вся была сделана для гостей, но и на них смотрела надменно. Там, на одной из небольших площадей, напротив не запомнившегося девушке памятника с конем, стоял человек с плакатом. Она даже не знала, что на нем написано, потому что, как только девочки его заметили, они механически отвернулись. Варвара отчетливо запомнила эту нарочитую легкость, которую они, пусть и осознавая ее липкую некрасоту, на себя напустили. Потому что не напустить было бы еще тяжелее. Очень тяжело смотреть прямо.
– Они это назвали «Тихий пикет», – пояснила Саша. – Вчера вон та светленькая, Люба, вообще одна сидела на крыльце прям на картонке. Ее охранники прогнали, и она большой пост в фейсбуке написала. Мол, как же всем насрать на то, что преподы пристают к студенткам, и что так быть не должно, и, типа, у нее есть право тут с плакатом сидеть и все такое.
– Седня, я гляжу, подтянулись еще.
– Да, бесят пиздец, – все обернулись на косичку. – А что? Еще моя бабушка говорила, это называется «мудовые рыданья».
Варвара не поняла, что это значит, но быстро кивнула, соглашаясь. Конечно, строгая косичка всегда была права, успеваемость у нее была шикарная: слиток золота, зуб Эйнштейна, три исписанные под корешок библиотечные карточки за полтора года. Варя прикидывала, что, даже если призовет вудуистским ритуалом все энергии мира, за четыре года не закроет и одной карточки.
– Просто ну посидят они тут, в этом пикете, ничё не изменится, а пары уже прогуляли. И ждите, как на сессии они ни фига не сдадут и давай строчить: нас завалили, несправедливые преподы, ой-ой!
Девочки кивали, и заметен был в их взглядах мутноватый меланж безверия.
Варвара сидела в уголке своей общажной комнаты и листала соцсети, пытаясь разобраться. Две ее соседки-третьекурсницы крепко дружили между собой и часто ходили куда-то вместе, Варвару с собой не звали. И теперь их не было, что позволяло разом отпустить себя, сгорбиться, уткнуться в экран и перестать наконец быть кем-то прилежным и ровноспинным. Но чем дольше в бесконечность ползла лента постов и комментариев, осененная лайками и дизлайками, тем мутнее виделось ее глазам.
Она выяснила, что несколько студенток обвинили одного профессора с филфака в домогательствах и шантаже. Вышла статья в студенческом онлайн-журнале. Там рассказали, что профессор синтаксических наук встречался с первокурсницами, каждый год меняя одну на другую. Отношений с ними он добивался, признавая на первой же паре в году их безусловный дар к изучению русского языка, а на последующих двух-трех семинарах подчеркивая точность и яркую оригинальность наблюдений. После четвертого занятия нелепый полноватый синтаксист с неровно выбритой бородой, женой и двумя взрослыми сыновьями просил студентку задержаться после пары для обсуждения ее домашней работы и приглашал на дополнительную встречу: ей же явственным образом удается то, к чему другие в этой группе неспособны. Их торопить не нужно, всему свое время и свой темп, а такому юному дарованию, как она, просто необходимо расширить
