границы познания. Дополнительный семинар он проведет в маленьком кафе в трех станциях метро от Университета. Там варят отличный турецкий кофе, уж он-то знает, это не пойло из спешалти-кофейни на углу.
Скандал громыхнул, когда профессора бросила, как он ее называл, «золотистая оберточка от конфетки, которую он случайно на уличке филфаковской нашел». Позволив себе невиданную дерзость разорвать отношения за две недели до экзамена, она уже не могла быть прощена. Тем более, по обычаям профессора, девушку он должен был бросить сам, когда появится вариант получше. Экзамен «оберточка» завалила. По некоторым данным, профессор предложил ей за троечку сделать минет. Но эта информация была совсем уж мутной и почти не обсуждалась ни одной из сторон дискуссии.
Оберточка от конфетки пожаловалась подруге. Прошло несколько лет, и та все рассказала еще одной подруге, работавшей в студенческом СМИ. Так вышла статья с анонимным интервью, где ничьих имен не называли, но всем все сразу стало понятно. Оберточка, учившаяся уже на последнем курсе, была поругана педагогическим составом, отказалась от всех слов, даже тех, что не произносила, а товарищ профессор написал в фейсбуке пост о том, что никогда не скрывал своих отношений со студентками, что все всегда было добровольно, а с женой он давно уже не спит, и вообще он не виноват. Через два дня он уволился.
Преподавательский состав восстал. Семьдесят две преподавательницы и пять преподавателей выступили в поддержку оклеветанного, еще двадцать преподавательниц воздержались. Соцсети заполнили широкие многословные публикации об обнаглевших студентках, половая несдержанность которых провоцировала подобные ситуации.
Госпожа Н. писала: «Когда учились мы, такого не было. Мы были воспитаны иначе, и до сих пор нам не свойственно бросаться мужчинам на шею. Но все мы знаем, каковы современные девушки. Разрушить карьеру великого ученого, опытнейшего преподавателя, специалиста, каких не знает современный синтаксис, легко, просто оболгав его. Лично я не верю. И не советую верить вам. Я доверяю своему опыту и своим глазам. Николай Сергеевич никогда не позволял себе описанных малограмотными журналистками действий!»
Госпожа В. писала: «Не хватает зла на тех, кто посмел опубликовать это. Девушки, не позорьтесь! Вам до уровня Н.С. еще расти и расти!»
Госпожа А. писала: «Как дипломированный филолог, академик наук, я не могу без негодования читать статью, в которой порочат честь моего коллеги, еще и в таких бездарных формулировках. Первостепенная задача филолога – научиться формулировать свои мысли. Девушки, написавшие этот незамысловатый труд, явно с задачей не справляются».
Высказалась и была процитирована коллегой пожилая госпожа С., некогда бывшая деканом факультета. «Пардон муа, господа и дамы, но напомню, что на филфаке мужчин нет. О каких домогательствах речь? Вот эти три калеки столетние до вас домогаются? Когда я работала, таких прецедентов не было, и сейчас высасываете из пальца!»
Господин К. писал: «Где доказательства? На этот вопрос у авторОК, прости господи, ответов нет!»
И лишь одна преподавательница, госпожа Б., написала пост с призывом собрать круглый стол и обсудить ситуацию лично. Мол, возможно, стоит прислушаться к требованиям студенток и разработать некий кодекс, способный выстроить границы, чтобы впредь не допускать шантажа и манипуляций. Под этим постом разразилась буря, в которой смешались проклятия других преподавателей и гнев студентов. В ней, кажется, все позабыли о том, что пост содержал предложение урегулировать конфликт дипломатическим путем.
Соседки вошли с хохотом и громыханьем, когда Варвара уже задремала, а экран телефона, сползшего ей на живот, потух.
– Видела, чё она написала? Типа на филфаке мужиков нет, значит, и домогаться некому.
– Да, треш, кукухой едут жестко.
– И девочки седня сидели в пикете, к ним подошла одна преподка с немецкой кафедры вроде и стала допрашивать. За что вы, мол, выступаете? Почему не на парах? Кто право дал тут сидеть?
– А кто, Жучка к ним подходила? А они чё?
– Да не знаю, может, и она. Ну вот, Лиза там с ней пособачилась пять минут, та потом ушла. Я, наверное, завтра с ними выйду.
– Думаешь?
– Ну а чё, нельзя же так просто сидеть и ничё не делать.
– Ну да. Но я не выйду. Не знаю, письмо я подписала, но в пикете сидеть – испортить себе весь аттестат в итоге. А мне нужен красный, сама знаешь.
– Да ладно, проехали.
Они переодевались, а Варвара слушала их сквозь сон. Женя, та, что собиралась в пикет, училась на английской кафедре, а вторая, Неля, на немецкой.
– Варь! – крикнула Женя, пока стягивала лифчик, стоя за дверцей шкафа. Варя приоткрыла глаза. – Варь, короче, сёдня к нам в комнату девочки зайдут, ты не против? Они через часик где-то.
Варя промямлила, что без проблем, отвернулась к стене и натянула на ноги покрывало, пытаясь вернуться в приятную бездумную дрему, где ей хотелось остаться, забыв о домашке на завтра, о сессии, о тихом пикете и о веселых ментах.
Толпа нагрянула, когда Варе снился сон. Четыре девочки шумно расселись по кроватям, Неля кипятила чайник и спрашивала каждую гостью по три раза, нужен ли сахар, разбавить ли кипяток, кому какая кружка нравится, хотя они все были одинаковые – из икеевского набора. Гомон комнаты проникал в сознание Вари, где теснились страницы, а она в шапке Наполеона забралась на Рейхстаг и размахивала большим полотном, исписанным грамматическими упражнениями. Она что-то говорила по-французски, но сама не понимала значение собственной речи, лишь ощущала ее бесспорную значимость и горькую поэтичность. Потом она уронила свой грамматический флаг, тот полетел вниз, а она – за ним. И внизу оказалась лестница, и Николай Сергеевич стоял там с ее знаменем, на котором было теперь по-русски написано красными буквами: «Нет домогательствам!» Он выкрикивал, что либерте, эгалите, фратерните запрещать запрещается. Потом протянул руки к Варе и сказал: «Спит как ангелок!»
Она подскочила на кровати и чуть не врезалась лбом в склонившуюся над ней девушку. Когда растуманился взгляд, Варя узнала Лизу из пикета. Та пыталась разглядеть не Варю, но маленькую бумажно-ватную фигурку, висевшую у изголовья кровати. Какая прелесть, таких уже лет сто нигде не делают, скажите? Вручную, что ли, сваляна? Лиза протянула руку к фигурке и аккуратно сняла ее с петельки. Варя молча наблюдала.
Девочки передавали фигурку из рук в руки. Это был маленький пыльный уже ангел, видимо, рождественский, но расширивший свои полномочия от елочной игрушки до элемента общажного декора и символа спокойной семейности, памяти о любви и доброте – великих безликих абстракциях – и о детстве. В детстве Варя очень любила именно этого ангелка, везде его с собой таскала и
