не ясно вовсе, кого. Там еще дубы старинные и валится речной берег, а корни его держать силятся. В этих корнях сидеть можно или лежать, как в гамаке. И на гнезда ласточьи смотреть. А если бы можно было вслух сказать, то каждая голова бы отозвалась, всполыхнула и угасла, потому что нельзя, нельзя, обратно нет дороги.
Но она молчала, решив, что ей здесь нет места. Она и правда не знает своих прав. Видимо, не обрести лица, пока не сформулируешь, во что веришь, зачем живешь и какие у тебя права. Там, в пойме, хорошо, конечно, только она не зверек, не мышка-полевка. Почему же у нее все не как у людей? Что же она такая вся ничейная?
Все вернулись в комнату и еще долго сидели и говорили, пили какую-то бодягу, потом засобирались. Варины соседки пошли всех проводить и, может быть, засели еще поболтать в другой комнате. Варя осталась одна, и ее мутило. Она все вспоминала, что было в этом длинном дне, который уже перевалил за черту. Клала голову на подушку, и все металось. Ужас обуял ее. И голос.
Видишь вот этот цветок кружева твоего – сердца, мечты, твоего я неразобранного, неясного, твоего ангела сизого с Крайнего Севера. Стяни с него эту юбчонку бесполую. Расковыряй его пряное платье. Как безжизненно сковывает его эта ненужная одежда. Разве ты не знала, что ангел всегда гол – он не мерзнет, он ест твою душу и пьет твою кровь, чтобы согреться. Расковыряй его – своего ангела. Вырви у него ножки, вырви у него ручки. Сделай так, чтобы слепок его бумажного сердца походил на твое. Иначе ничего не получится. Ангела надо расковырять, оторвать ему крылышко, недодать ему хлебушка, научить его крику и месиву. Иначе сжелтится и съежится и сопьется твой ангел русский черничный чернильный твой ангел смерти – сковырни ему душинку крохотную обрати его в веру свою непослушную – съешь сама ангела своего.
И Вареньке стало тесно, и Варенька стянула воротничок белый, по пуговке расстегнула кофту, джинсы сбросила под ноги, и жаром ее окатило тяжелым. Варенька ногтем длинным провела по груди своей, и ноготь был резок и остр и оставлял след. Надавила Варенька ногтем на межгрудье и разрезала плоть свою невидимо, и выступил сквозь нее ангел черничный сердечный бумажный. И царапала она лицо ему и грудь, и плакала Варенька, и кричала бесслышно. И стал ангел плакать, и плакали вместе, и вместе уснули.
Раздавленным утром она огляделась. Никого не было, уже рассвело. Она лежала до трусов голая, а вещи валялись на полу, и где-то среди них мятая бумажная фигурка с оторванной петелькой. Варя быстро оделась и ушла, не заправив кровати. Голова ее болела, зудела странная царапина на груди, тошнило. Она было подумала, что можно бы и прогулять сегодня и прийти немного в себя, но тут же отбросила эту мысль. Она не могла оставаться в комнате, не могла не двигаться. Нутро ее заполняла гулкая злоба. Ей было сложно понять, куда шла, обгоняя ветер, эта злость. Ей выкручивало и стягивало запястья, она дышала большой мышцей сердца, как бы клокотом крови, и мяла в кармане своего ангела. Нужно было бежать. Она побежала на пару.
В лекционной аудитории заседали. Варя нерешительно заглянула за дверь, где должна была быть лекция по русскому языку. Лекция такая скучная и непонятная, что на нее обычно никто не ходит. А тут куча народу, какие-то незнакомые преподаватели на первых рядах. Кто-то сказал в микрофон:
– Проходите, проходите, не стесняйтесь!
Варя заметила Женю, Нелю и девочек из пикета и поднялась к ним. Они объяснили ей шепотом, что студсовет организовал дискуссию вместо пары, чтобы можно было обсудить скандальную ситуацию. Председательница студсовета ходила по рядам и передавала микрофоны всем желающим. Говорили, что запрет отношений между двумя совершеннолетними людьми невозможен, но это вроде как и не хорошо, а что делать, непонятно. Что, конечно, шантажировать оценкой нельзя, но вот как проверить, был ли шантаж… Все оставили свои резкие безапелляционные речи в фейсбуке, а сюда принесли только внемлющие киванья и нахмуривание бровей. Микрофон попросила косичка. Она сказала, что крайне недовольна форматом встречи и тем, что студентов буквально принудили присутствовать на ней вместо пар. Она пришла сюда получать образование, а не отстаивать права тех, кто не знает своих обязанностей. Варя намотала на ус, что, чтобы стать кем-то, кроме прав еще нужны обязанности.
Лиза сказала, что студенчество – это не только про образование, но и про способность менять мир к лучшему и что, если бы когда-то, в девятнадцатом веке не бастовали и не высказывались молодые девушки, мечтавшие об образовании, мы бы, может быть, до сих пор не могли посещать университеты только потому, что мы женщины. Ей кто-то ответил, что, мол, теперь-то у вас все есть и никто не собирается лишать вас этого права. Лиза что-то отвечала, а Варя вдруг подумала, интересно, а что сейчас с той девочкой? С той, которую шантажировал этот Николай Сергеевич. Она огляделась, но, конечно, нигде ее не нашла. Если бы со мной такое случилось, я бы тоже не пришла. Но про ту девушку как будто все забыли. Событие стало обезличенным, никто не упоминал имен. Варя представила ее маленьким зверьком в пойме. Зверек строил себе в ямке домик, вынимая листы из большой стопки с бумагой. На бумаге был напечатан диплом той девочки. Все равно ее грозились не допустить до защиты. Почему об этом никто не говорит? Разве так можно?
Варя перестала слушать, в ней все клокотала та утренняя злоба. Она тупо и невидяще смотрела на вскакивающих со своих мест студенток и студентов, стеснительно, неровно говорящих бессмыслицу. Ее толкнули. Она увидела, что микрофон пошел по их ряду.
– Сказали, что последнее высказывание и все, заканчиваем! Давай достань его нам скорей! – шепнула Женя. Варя дотянулась до микрофона и взяла его в руку. Она вдруг подумала, что ей есть что сказать. Что вообще-то у нее есть лицо. Она приподнялась сначала нерешительно, затем резко. Девочки смотрели на нее с непониманием и немного со злобой, потому что им было ясно, что Варе нечего сказать и она сейчас потратит время. Варя стояла и молчала, как ей казалось, очень долго. Так казалось и Жене. Женя стала тыкать ей в зад пальцем, повторяя тихо: «говори говори говори быстрее». Варя тогда поднесла микрофон так близко к губам, что он
