говорит:
— Давай объяснимся. Но только без скандала, объяснимся и тогда увидим, кто прав — ты или я. Пошли, — говорит, — сядем в машину.
— Нет, — говорю, — в твою машину я не сяду, еще твоя потаскуха приревнует!
Тогда он говорит:
— Ну не нужно так, успокойся!
И при этом выдает мне на своем лице огорчение. Я сдаюсь:
— Ну что ж, давай поговорим, интересно, что ты будешь врать!
Я напускала на себя суровость, но на самом деле была взволнованна. Держалась строго, не хотела поддаваться ему.
— Послушай, — говорю, — теперь я на тебя плевать хотела. Когда меня посадили на два года — ты меня бросил. Меня засадили к психам, в этот ад, — а ты даже не навестил меня.
— Очень мне жаль, — говорит, — что тебя туда засадили, но я об этом не знал.
— Врешь, — говорю, — а кто открытку прислал?
А он:
— Открытку я послал в тюрьму. А уж оттуда, видать, ее переслали в сумасшедший дом. Так или иначе, но даю тебе слово, что я ничего про это не знал.
— Тюрьма или сумасшедший дом — один черт, хотя сумасшедший дом будет похуже. Главное, что тебе на все наплевать и ты всегда на меня плевал.
А он все пытается объяснить мне, разжалобить меня.
Вдруг неожиданно спрашивает:
— Ты ужинала?
— Это мое дело, ужинала я или нет.
А он:
— Да полно тебе, я еще ничего не ел, пошли куда-нибудь поедим, я проголодался, а поговорить успеем потом.
Я еще не ужинала, но признаться в этом не хотела, чтобы не подыграть ему.
— Нет, — говорю, — я не голодна, уж если ты так хочешь, то за компанию я могу посидеть с тобой, но сама есть не стану.
— Нет, так не пойдет, — говорит Эрколетто, — ты тоже должна поесть.
— Ладно, так и быть, — уступаю я, — чтобы доставить тебе удовольствие, я тоже чего-нибудь поклюю, тем более что я столько раз тебя кормила. Разок и я могу поесть за твой счет.
Заказываю салат и бифштекс. Ресторан первоклассный, в районе Киногородка. Эрколетто вежлив, предупредителен, но что-то в нем изменилось, появилось какое-то безразличие, что ли. Я оставалась все время нарочито холодной. Я заметила, что при всем внешнем безразличии он все время исподтишка на меня поглядывает.
Говорит:
— А знаешь, ты пополнела!
— Да, — говорю, — пополнеешь на тех харчах, которые ты мне присылал в передачах!
— Да брось ты наконец ехидничать!
Тогда я говорю:
— Я потолстела за эти дни, живя у Испанки, которая пичкает меня вот так! И которая относится ко мне лучше, чем сестра родная, она для меня больше, чем сестра. Она единственный мой настоящий друг, и, кстати, она тоже советует мне плюнуть на тебя, поскольку ты повел себя как свинья.
Эрколетто говорит:
— Очень жаль, потому как если я и бросил тебя, то только из-за этого Рокко, с которым, как мне сказывали, ты мне изменяла.
— Да, — говорю, — выдумал же ты предлог! А мне, например, сказали, что твои дружки не пускали тебя ко мне.
— Верно, буду с тобой откровенным, — верно, что мои друзья запретили мне видеться с тобой.
— Стало быть, — говорю, — ты сам себе не хозяин, если даешь водить себя за нос! Я бы на твоем месте постыдилась. Я вот женщина, а поступаю так, как считаю нужным. Я сама себе госпожа, решаю, как мне поступить, никому не позволяю вмешиваться в мои дела.
Тогда он говорит:
— Признаю, что я по глупости уступил дружкам, но я и теперь думаю, что ты путалась с этим Рокко.
— Послушай, — говорю, — если то, что я изменила тебе с ним, верно, то пусть постигнет меня наихудшее из несчастий: пусть тебя засадят в тюрьму до конца твоих дней!
Услыхав такие слова, он тут же разуверился. Он сказал:
— Теперь я думаю, что дружки обманули меня из зависти.
— Нет, — говорю, — не из зависти, а из-за твоих миллионов, они вцепились в тебя потому, что у тебя были деньги. Теперь деньги кончились, и ты возвратился ко мне. Неужели ты думаешь, что после этого я соглашусь жить с тобой дальше? Мне все опротивело, я устала и хочу сидеть дома и не попадаться больше в тюрьму. Хочу, чтобы меня содержали. Хватит с меня!
Он мигом со мной соглашается:
— Хорошо, хорошо, ты будешь сидеть дома, я буду работать, и ты не будешь ни в чем нуждаться. Конечно, миллионов у меня больше не будет, но и нуждаться мы не будем.
Я говорю:
— Ну что ж, давай попробуем, но, если обещания своего ты не сдержишь, я тебя тут же бросаю.
Словом, мы помирились. Он тоже переехал к Испанке Мы платили ей за комнату. Я сидела дома, а он со своими друзьями, Отелло и Бирманкой, занялся куплей-продажей. Они покупали в рассрочку у оптовика белье, перепродавали его, покупали и продавали страховые полисы. Словом, перебивались.
Когда нельзя было достать белья, они занимались перепродажей оливкового масла. На Тусколанской дороге находился заводик, где они покупали арахисовое масло, смешивали его с оливковым и разливали в бутыли. Потом эти бутыли закупоривали, опечатывали воском и выдавали за масло, привезенное из Сабины. Да еще наклеивали этикетку: «Натуральное рафинированное оливковое масло из Сабины».
На самом же деле оно было на четверть из римской Кампании, на четверть — очищенным ослиным жиром и на две четверти — кокосовым маслом из Туниса.
Платили они за литр триста лир, а продавали за шестьсот. Стало быть, на каждом литре они имели триста лир чистоганом.
Я блаженствовала дома. Так здорово иметь кого-то, кто на тебя работает, а самой валяться в постели и сытно есть. Когда Эрколетто рассказывал мне о своих делах, я говорила ему:
— Знать ничего не хочу, я простая домохозяйка и знать ничего не знаю и не хочу знать. Если нагрянут карабинеры, я тут ни при чем, они не смогут привлечь меня к ответственности. Ты воруй, обманывай, мое дело сторона.
Несколько месяцев кряду я упивалась бездельем. Вставала в десять, залезала в ванную, плескалась там и час и два, пела. Потом съедала несколько галет, вымоченных в молоке, выкуривала сигарету и снова ложилась в постель. Валялась с часок, занимаясь своими ногтями и слушая радио. Затем не спеша одевалась, приводила себя в порядок и шла за покупками.
В час садилась обедать, иногда с Эрколетто, иногда одна. Испанка со своим стариком обедали всегда в городе. После обеда, помыв посуду, ложилась отдыхать.
Я спала, читала комиксы, ковыряла в зубах, курила сигары, которые приносил Эрколетто. Словом, разыгрывала из себя барыню. Около пяти
