все тела были захвачены звуком, льющимся из неподвижного тела в костюме.
В Елениных речах «для школы» не было злого запала власти: она не сыпала призывами, не восклицала, экономно расходовала торжественные эпитеты. Она говорила с достоинством, и эти выступления не заставляли меня в ней сомневаться. Однако я знала, что в Елене есть и другое, более сложное, не опирающееся на ее положение в структуре районного образования и школьную иерархию. Нежность. Тонкость. Сочувствие. Умение видеть мир за пределами бумаг и правил. Наедине со мной она говорила иначе.
Раскладывая Еленины школьные снимки, я изучаю изменения. Волосы, прежде доходившие до пояса, становятся короче, каре сменяет косу. В лице появляется печаль и тайна. О чем она тогда думала? Наверное, как и все подростки, о любви и смерти.
На празднике
Третье июля, год две тысячи двадцать пятый. Сегодня государственный праздник – день Независимости Республики Беларусь. В Смолевичах, как и всегда, мало машин и прохожих. В выездах из дворов кое-где стоят бело-синие милицейские бусики. Сотрудники скучают. Некоторые из них сидят в машинах, равнодушно и мечтательно глядя вдаль, словно юные пастухи в поле. Некоторые перекладывают из руки в руку папки с бумагами и похаживают рядом с автомобилями. Мимо плетутся люди с покупками, летят дети на самокатах. На груди у одной прохожей приколота красно-зеленая лента с яблоневым цветком – видимо, она возвращается с концерта. Чуть поодаль идет еще одна женщина, без ленты, но праздничного вида. У нее изящная, уверенная и гордая походка, ухоженное каре. Она одета в белое: длинная юбка и вязаная крючком кофточка. Я видела таких женщин среди знакомых матери – строгие, ищущие тайн, строящие внутри себя сложную систему законов. Тайком я подолгу смотрела на них, пытаясь разгадать то, как устроена их жизнь – казалось, что там есть редкая гармоническая геометрия, проявленный смысл. Они курировали свою жизнь как предмет искусства – тщательно, выверенно режиссировали собственный образ. Такие женщины не просто внимательно подбирали одежду, причесывались и делали макияж – они создавали собственную мифологию.
Я представляю, как Елена стоит в толпе, куда ей велено было прийти, с такой же пластиковой бутоньеркой. Ее лицо сияет от пота, а в голову печет солнце, но Елена умеет выносить всякое. Она стоит, сколько необходимо, а потом, когда можно, уходит. Елена не чувствительна к тому, что ее тело присутствует в таких пространствах. Она не думает, что значит та или иная дата для нее лично. Она не чувствует, что ее внутренние устремления должны совпасть с церемониалом.
Когда мероприятие заканчивается, Еленино тело возвращается к ней.
Шкаф
Моя одежда была не просто поношенной и немодной. Она была пестрой, привлекающей внимание, она напрашивалась и нарывалась. Наташа – другая бедная девочка в моем классе – одевалась в серое, черное, бордовое и белое. От ее одежды пахло залежалостью, прокуренной сырой комнатой и плесенью, но старшеклассницы к ней не приставали. Ее бедность была непримечательной и сдержанной, моя – безумной.
В альбоме, сделанном в конце четвертого класса, моя фотография сразу бросается в глаза. Другие девочки одеты монохромно, по-школьному. Их длинные тщательно расчесанные волосы придерживают крупные праздничные резинки из белого полиэстера. На мне – желтая водолазка, зеленая джинсовая жилетка с нашивками и черно-зеленый шейный платочек. На коротких волосах – несколько разных заколок и резинка с розовыми страусиными перьями. Я выгляжу как растение. Стою, чуть наклонив голову, наивно растянув рот, и надеюсь, что когда-нибудь стану девочкой. Но мои черешки и узлы, столбики, рыльца, пыльники и перетяжки лезут во все стороны, подталкивая меня в то одинокое место, где зарождается потребность писать.
Есть те, чья цель письма определяется раз и навсегда, и те, кому приходится перебирать, путаться и признавать неправоту. Сначала мне нужен был текст, чтобы сбежать. Чтение создавало для меня другое место, в котором можно было находиться одновременно с семейным скандалом, и я писала такие же истории – эскапистские, полные волшебства, приключений и тайн. Потом текст стал способом впечатлять и добиваться внимания. Я переопределяла письмо и начинала стыдиться старых текстов, но это не помогало лучше работать. Я не знала, как писать. Мне не хватало понятных и определенных правил, которые были в школе и на олимпиадах. Я писала, не находя в этом чувства, которое возникало у меня при оглашении средних баллов за четверть и распределении мест на залитой светом сцене актового зала. Я хотела однозначности.
Это не всеобщее писательское затруднение. Мои сложности не были выражением письма самого по себе, они не раскрывали его внутренних свойств – но выражали нечто обо мне, о месте и времени, в которых я росла, о случайностях и противоречиях, которые я пыталась примирить, взрослея. Я нуждалась в Елене – единственной и непогрешимой судье, вечно высокой и необъятной, удаляющейся и нахмуренной. Внешкольная, взрослая жизнь долго пугала меня своим беспорядком, отсутствием неотступного строгого взгляда.
Я привыкла к тому, что существует величие и что оно непроницаемо. Оно агрессивно в своей непогрешимости, оно неподсудно и неоспоримо. Нужно затвердить свой учебник, вежливо поднять руку, и, с достоинством оправляя выутюженную белоснежную блузку, доказывать, что ты знаешь, в каком мире живешь.
Этому я начала учиться намного раньше школы. В телевизоре было полно женщин, которые источали власть, имели такое же, как у Елены, двойное тело: человеческое, созданное из органов и тканей, и представительское, сплавленное из функций и ролей.
Вот Екатерина Андреева рассказывает новости. Интонируя, она слегка покачивает головой, приподнимает темные брови и широко растягивает губы. Иногда она наклоняет голову набок и делает короткую выразительную паузу. Ее руки держат бумаги, и даже это становится выразительным – Андреева слегка двигает стопку, чтобы подтвердить серьезность своих слов. При этом ясно – ничего страшного не случится. Новости – просто вид телесериала. Занимательного, остросюжетного, страстного и кровавого, но неопасного. Это все далеко. Это в телевизоре и в России. С нами ничего подобного не случится.
Еще одна женщина, которую я обожаю, – Мария Киселева из шоу «Слабое звено». Я не знаю, как снимаются телепередачи, и принимаю все, что вижу, за чистую монету. Я верю, что она сама придумывает вопросы и знает все ответы, никогда не сбивается в своей быстрой чеканной речи и не нуждается во времени на размышления. Она выстреливает энергичными допросами, строгими отповедями и саркастическими характеристиками. Она непобедима. У нее есть все: строгая хищная красота, ум, выдержка и жесткость. Она не боится быть злой. Она носит черное: длинный, до
