Тоска по нерассказанной истории - Минсу Кан

то с удивлением увидел ее в дверях: она стояла и смотрела на него. Следующим сюрпризом стало то, что она подошла и села к нему на колени. Обняв его за плечи, она прижалась к нему головой и крепко обняла. Он долго не мог расслабиться, но в конце концов сдался – с уставшей, изможденной покорностью. Он по-прежнему не мог выпустить наружу свое горе, но обнял ее крепко, как будто от этого зависела его жизнь, так утопающий вцепляется в спасательный круг. Они молчали, сливаясь в тишине объятий. Потом посмотрели друг другу в глаза. Прошло еще немного времени – и они поцеловались. Они просидели так еще пару минут, привыкая друг к другу, изучая друг друга, пока не решились отправиться в спальню и заняться любовью. Он почти ничего не запомнил – было ли это нежно или торопливо, неловко или красиво. Но он точно запомнил чувство огромного облегчения после. Это было как краткий побег из-под гнета траура, мгновение, в котором он снова почувствовал себя хоть немного живым.

Она оделась и ушла в такой спешке, почти в панике, что он решил: все, что между ними произошло, она восприняла как ужасную, постыдную ошибку – и больше никогда не вернется.

Три дня спустя, когда его нога почти перестала болеть, коллега вдруг явилась к нему с едой навынос. Они беседовали так, будто ничего особенного не случилось, и он решил, что, вероятно, это было разовое недоразумение, о котором оба предпочли бы не говорить.

После ужина они вместе мыли посуду и разговорились о последних новостях, касающихся экологической обстановки в районе протекающей через город реки Божественной птицы. Он рассказывал о чем‐то увиденном во время поездки по реке, как вдруг в голову ударило воспоминание с жене. Она сидела, глядя на сияющую в глубоком послеполуденном свете реку. Солнце падало так, что изумрудное платье отражало свет и окутывало ее фигуру мягким зеленым свечением. Он смотрел на нее, завороженный. Она обернулась, заметила его взгляд – и одарила его такой ослепительно теплой улыбкой, что у него перехватило дыхание. Он запомнил этот момент чистого совершенства – мгновение настолько сильное и светлое, что оно навсегда осталось с ним.

Поглощенный внезапно нахлынувшим воспоминанием, он оборвался на полуслове и застыл, стоя у раковины. Вода продолжала литься, стекая по тарелке в его руке. Он так и стоял, не двигаясь, пока она не подошла, не забрала тарелку, не положила ее в мойку и не закрыла кран. Затем она молча обняла его. Как и в прошлый раз, они просто постояли, прижавшись друг к другу, поцеловались и пошли в спальню.

Если бы он был в нормальном состоянии, возможно, его бы захлестнули мысли: он стал бы мучительно размышлять о том, что все это значит, насколько это правильно, каковы могут быть последствия – особенно для нее. Но даже их связь ощущалась им как нечто далекое, происходящее не с ним, а где-то в стороне, будто он сидел один в темном зале и смотрел фильм про себя. Не то чтобы он не волновался за происходящее, не испытывал чувств к ней – но все казалось каким-то нереальным, словно из сна.

Что же до нее самой, когда она позже размышляла о своем поступке, ей вдруг вспомнился повторяющийся сон, который мучил ее годами после смерти брата. Во сне она прыгала в темную водную пучину – густую, почти маслянистую – туда, где утонул брат. Она изо всех сил пыталась вытащить его, но он был слишком тяжелым, а вода ледяной. Она просыпалась в ужасе, захлебываясь от слез.

И теперь ей казалось очевидным: видя, как историк постепенно проваливается в молчаливую пучину горя, она чувствовала ту же неодолимую потребность – удержать его, вытащить обратно в мир, заставить остаться здесь. Сделать то, чего ей так и не удавалось сделать во сне для брата.

Затем они долго лежали в постели, прижавшись друг к другу, все разговаривали и разговаривали. Иногда к ним присоединялся Сияющий тигр: он царапал дверь, его впускали, и он усаживался у кровати, наблюдал за ними. Сначала они тщательно избегали любых тем, связанных с новыми отношениями, беседы оставались в рамках привычного: научные вопросы, академические дискуссии, такие, какие можно было бы услышать в его кабинете, если бы дверь была приоткрыта. Но при этом они лежали нагие, в объятиях друг друга, то и дело ласково касаясь друг друга – мимолетно, рассеянно. Для него это был своего рода рай – хрупкий, эфемерный, но все же рай. И он знал: этот кусочек рая существует посреди огромной, ледяной, безжизненной пустыни внутри него.

Однажды вечером они сидели на диване в гостиной и смотрели фильм – очередную нашумевшую фантастическую сагу, которая быстро утомила бесконечными сражениями между добрыми и злыми силами. Он решил спросить, не скучно ли ей, но вместо этого застыл, глядя на ее лицо. Его вдруг охватило глубокое чувство благодарности за ее присутствие.

– Так мило с твоей стороны – быть здесь со мной, – сказал он. – Ты очень добрая.

Она посмотрела на него и улыбнулась. Но затем отвела взгляд, и ее лицо вдруг помрачнело.

– Это… это не совсем так.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не такая уж добрая, – сказала она отстраненно. – Не по-настоящему.

– Почему ты так говоришь? – удивился он. – После всего, что ты сделала для меня, для студентов…

– Я скорее стараюсь быть… полезной, полезной людям. Но, может быть, я делаю это, лишь чтобы скрыть… то, насколько бессердечная я на самом деле.

– Бессердечная? О чем ты? – Он нахмурился, потянулся за пультом, выключил раздражающий его фильм.

Она замолчала, задумалась.

– Все любили моего старшего брата, – сказала она. – Родители, родственники, учителя, одноклассники. Он был умным, красивым, по-настоящему добрым. Получал грамоты за успехи в учебе, выигрывал соревнования по бегу и плаванию. Защищал одноклассников от хулиганов. Вот таким он был. Я тоже его обожала. Он был замечательным братом: всегда находил для меня время, играл со мной, никогда не кричал на меня. Я помню, что порой приставала к нему, вела себя как навязчивая сестренка, а он ни разу не вспылил, не прикрикнул. Когда он погиб в горах, все страшно горевали. Особенно потому, что… были обстоятельства, которые могли указывать на то, что это было самоубийство.

– Правда? Что случилось?

– Я… не хочу об этом говорить.

– Хорошо, – мягко сказал он, уважая ее сдержанность.

– На него возлагали огромные ожидания, – продолжила она. – В первую очередь родители, но и все вокруг тоже. В тот год он готовился