Послесловие к приговору - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

— Ладно, Семен, все расскажу…　

После того, как Иван Овчаров сознался, Саенко, всегда напористый и изворотливый, вдруг потерял дар речи. Он лихорадочно прикидывал, как повести себя дальше. Запираться и по-прежнему все отрицать? Это будет выглядеть глупо. Упорством, пусть даже бычьим, не побороть очевидных фактов. И Саенко дрогнул.　

— Так все и происходило… — еле слышно произнес он и сел. И впервые задумался над тем, правильно ли он поступал, призвав себе в сообщники ложь и обман, чтобы спасти свою шкуру. Не лучше ли попытаться стать похожим на бывших односельчан, что с презрением смотрят на него из зала? И если сильно постараться, разве нельзя через годы быть таким же, как Павловский — уважаемым и солидным, к слову которого прислушиваются и суд, и люди.　

— Случаи пьянства у нас в селе, к сожалению, не единичны, — говорил он в своей речи. — И нам надо принять серьезные меры, чтобы изжить их…　

«И Павловский сделает то, что сказал», — думал Саенко. Ему припомнился один случай. Еще когда он жил в селе Павловке, то однажды никто не мог исправить насос, который выкачивал воду из подвала школы. Но пришел Павловский, повозился часок, и насос застучал. На радостях они с Иваном Овчаренко прыгали как оглашенные через водяную струю и, балуясь, брызгали друг на друга воду…　

О многом думал Николай Саенко, впервые за последние годы думал. Зато Дмитрий Качаев ни о чем подобном не размышлял. Он хотя и признался, что был в Павловке, но утверждал, что стоял в стороне в то время, как «брали кассу». Что ж, у него все впереди. Но рано или поздно задуматься над своей судьбой придется…　

Выездная сессия длилась два дня. Но она запомнилась и подсудимым и жителям села Павловки надолго.

СЕМЕЙНАЯ ДРАМА

Он ни на кого не смотрел — ни на судей, ни на потерпевшую, бывшую жену, ни на мать, ни на младшую сестренку. Его внимание привлекал ветвистый тополь за окном. «Было время, — думал он, — и я сидел на скамеечке под зеленым шатром… Сидел с Лидой».　

Голова пошла кругом, он чуть приподнял руки, чтобы взяться за барьер, но тут же отдернул — они дрожали, будто осиновый лист, и не хотелось, чтобы видели Лида, мать и сестренка, каким он стал. Было время, когда в его жилах билась горячая кровь и в мышцах играла сила. По утрам под развесистым тополем он кидал в руках двухпудовую гирю, словно мячик. И удивлялись люди его ловкости и здоровью. Куда все ушло, куда девалось? В правом подреберье тупая боль, не отпускающая ни на минуту, в груди захватывает дыхание. Он стал развалиной.　

— Как ваша фамилия, имя, отчество? — спросил судья Осокин.　

— Краснощек Тарас Федорович, — вяло ответил он, не теряя из виду тополь.　

— Год рождения?　

— Тысяча девятьсот пятидесятый.　

Сегодня, 20 июня, день его рождения. Но кому до этого дело? Лида, наверное, забыла. Зачем помнить имя того, кто отравил ей жизнь?! Ну, а мать и сестренка помнят. Но они даже поздравить его не могут. Да, наверное, и не желают. Им он тоже принес одни огорчения.　

Он потерял все: семью, работу, здоровье и уважение людей. Почему же это случилось? Почему?　

Тарас не шумел, не кидался драться, как другие, а тихонько ложился спать. «Чего же тут волноваться, — думала Лида. — Выпивает он ради дела и ведет себя прилично…» Однако она рассказала обо всем своим родителям. Борис Алексеевич воспринял новость с беспокойством и заявил, что этого так оставлять нельзя. Но мать, Клавдия Афанасьевна, встала на защиту зятя:　

— Кто сейчас не пьет, — сказала она рассудительно. — Все пьют. Одни — меньше, другие — больше…　

Хотя жена и не убедила Бориса Алексеевича, но свое намерение повлиять на зятя он оставил.　

Больше разговоров о выпивках Тараса в доме не заводили. Тем более, что вскоре Лида родила дочь Машеньку, и это событие подействовало на молодого отца отрезвляюще: он стал меньше выпивать, приходил сразу же после смены домой, помогал жене.　

Но неожиданно грянул гром. В один из вечеров Тарас не пришел с работы домой. Лида забеспокоилась, стала звонить на шахту. Ей сказали, что Краснощек сдал смену и выехал наверх. Ночь прошла в волнении. Утром появился Тарас и свое отсутствие объяснил тем, что встретил товарища по институту Николая Шевцова и тот затащил его домой, они засиделись допоздна и пришлось заночевать у него. Лида поверила, и вопрос был исчерпан. Но через несколько дней она случайно встретила Николая и, шутя, спросила:　

— Это что же ты моего Тараса задерживаешь?　

— То есть как? — не понял тот.　

— Разве Тарас у тебя не был в субботу?　

— Нет.　

— И не ночевал?　

— А что случилось?　

— Ничего особенного.　

Она уклонилась от дальнейшего разговора, но внутри у нее все клокотало: Тарас изменяет ей, он завел себе женщину! «Мало того, что пьет, — сердилась она, — так еще и в блуд ударился».　

Вечером Тарас выслушал ее обвинения, понурив голову, и каким-то надломленным голосом произнес:　

— Не изменял я тебе, Лида… Поверь мне!　

— А где же ты был?　

— В вытрезвителе.　

— Вытрезвителе?!　

— Но ты не волнуйся: я все уладил и на работу не сообщат…　

— А надо бы…　

— Да ты что? Меня обещают назначить заместителем начальника участка. Но если узнают — все пропало.　

— Никуда тебя не назначат, алкоголик несчастный…　

Она впервые произнесла это слово и испугалась: неужели правда? Не хотелось верить, что муж заболел этой ужасной болезнью.　

— Какой я тебе алкоголик! — взорвался он. — Я нормальный человек!　

Он и слышать не хотел о лечении, заявляя, что жена и ее родители хотят его скомпрометировать.　

Около полутора лет у них в доме была нервная напряженная обстановка. Периоды трезвости, длившиеся по две и более недель, сменялись затяжными запоями. Тарас давал обещания исправиться, бросить пить и легко нарушал их. То, что он попадал в вытрезвитель, уже не было новостью и воспринималось, как нечто неизбежное.　

Все чаще в доме произносилось слово «развод». Это было, пожалуй, последнее средство, которое могло повлиять на Тараса — он боялся, что Лида его оставит. После бурных объяснений он некоторое время держался и совершенно не пил.　

В июле Лида вместе с дочерью уехала в отпуск. По