большая. Уж какая из них семейная пара могла бы получиться, посмотреть любо-дорого! И что же вы думаете? Ведь не вышло ничего… Случилось так, что Костю послали в командировку. Распрощался он со своей подружкой, и уехал. А Юрий на второй же день начал к Наташе приставать. Мы об этом только позднее узнали, а то бы ходить ему с битым рылом. Наташа, понятно, его сначала гнала, но он сумел ее перехитрить, воспользовался ее доверчивостью и таки нашел тропу к ее сердцу. Не подумайте, что она его начала любить. Нет, где там! Заронил он ей в душу обиду и этим взял ее… Словом, когда Костя вернулся, все было кончено. Юрий и Наташа поженились. Наташа с Костей даже встретиться не пожелала, хотя и ходила все время с заплаканными глазами. А уж как переживал Костя, передать невозможно. Похудел, вытянулся, а через некоторое время собрался и уехал. Недели через две после его отъезда встретил я Наташу, остановил и говорю: «Как тебе не совестно? За что ты Костю бросила?» А она в ответ посмотрела на меня такими суровыми, чужими глазами, что мне неловко стало. «Потому и бросила, что вовремя узнала, какой он мерзавец». — «Вот тебе раз! — развел я руками. — Это Костя-то мерзавец?» Короче говоря, потом все стало ясно: Юрий убедил ее, что Костя — женатый человек, что жена его живет с родителями как раз там, куда он ездил в командировку. Ты, дескать, глупая, ему веришь, а он тебе голову морочит. Ты, говорит, не знаешь, где искать настоящую любовь. Меня гонишь, а ведь я за тебя готов в любой омут броситься. Так и сбил девку с правильной дороги.
Агапыч замолчал, завозился на кровати, разыскивая свой кисет. Вспыхнула спичка, осветив его необычно задумчивое лицо. Потянуло запахом махорки, и огонек цигарки повис в ночном мраке, как одинокая звезда. Петя и Максим тоже молчали. Мне почему-то показалось, что Агапыч рассказал эту историю про себя: столько горечи и боли было в его голосе.
— А могло так и не получиться, — сказал Агапыч через некоторое время, — если бы Наташа пришла к нам, спросила. Ну, мы уж как-нибудь нашли бы, где правда. Но она не пришла, поторопилась, рубанула с плеча — и вот, пожалуйста, сломала жизнь не только себе, но и доброму парню… Вскоре ей самой пришлось убедиться, насколько хорош оказался ее муж. Не прошло и года, как он выгнал ее, даже копейки на хлеб не дал. Мы собрали немного денег, помогли ей уехать в другой город…
— Ну, а Костя как? — перебил Агапыча Петя Гаврилков.
— Что Костя? Он тоже не лучше Наташи оказался. Загоревал, крылья опустил. Ни Наташе не помог, ни себе. Уехал из Челябинска в тайгу, чтобы на таежных тропах развеять горе… Перед самой войной встречались мы с ним в Свердловске. К тому времени он уже геологом стал, всю свою любовь перенес на природу. Опять такой же веселый, с душой нараспашку, холостой. Наташу никак забыть не может. «Я себе, — говорит, — простить не могу, что не выручил ее». Искал он ее, писал в разные места, да ведь вон она какая у нас, страна-то, обширная! Разве скоро найдешь?.. Вот тебе, Максим, и пример. Делай отсюда вывод: что получается, когда человек, как: улитка, в себе замкнется, от людей отрешится…
— Ладно, хватит языком чесать, — оборвал его Максим. — Веришь в людей, ну и верь, а меня не тяни. Я без них обойдусь…
— Эх, Максим, Максим! — с сожалением ответил Агапыч. — Ты и верно какой-то неисправимый.
Максим промолчал. Вскоре он встал, оделся и вышел на улицу. Метель продолжала гудеть и выть. Растревоженные рассказом Агапыча, мы еще долго не спали: вспоминали всякие случаи из жизни — хорошие и плохие. Здесь в тайге, далеко от людей, ранее пережитые события казались более ощутимыми и острыми.
Максим не возвращался. Агапыч забеспокоился, хотел пойти посмотреть, но я остановил его, зажег фонарь и вышел во двор сам. Наш товарищ стоял в сенях у раскрытой двери и смотрел в бездонную глубину зимней ночи.
— Ты чего дуришь? — спросил я его строго.
Он взглянул на меня, махнул рукой.
— Какая это дурость? Просто не спится. Постою вот еще немного и приду…
Голос его прозвучал глухо и несколько иначе, чем обычно. Но я не придал этому никакого значения. Только потом, много позднее, я понял, как подействовал на него затеянный Агапычем разговор.
III
После этой ночи внешне на зимовке ничего не изменилось. В восемь часов утра мы вставали и приступали к хозяйственным делам. Весь день проходил в хлопотах и труде. Но когда темнота наполняла тайгу, и мы снова собирались вместе, сразу на сердце становилось тяжело. Сколько раз в эти долгие зимние вечера я обзывал себя ослом за то, что согласился оставить Максима на зимовке. Именно в нем и была вся причина. После того памятного ночного разговора он стал еще угрюмее. Прежде, бывало, хоть слово-другое скажет, а теперь совсем замолк и ходил среди нас, словно живой мертвец.
В довершение ко всему, как на грех, между ним и Агапычем произошла совершенно нелепая ссора.
Дня через три после той вьюжной ночи пошли мы втроем заготовлять дрова. Агапыч с Максимом пилили, а я колол и складывал дрова ближе к крыльцу. Солнце стояло низко, над самыми верхушками сосен. Деревья потрескивали от мороза, но мы, занятые делом, не замечали холода.
Была наготовлена уже порядочная куча топлива, когда Агапыч бросил пилу на снег и, смахнув со лба пот, сказал:
— Ну, хватит… пора и перекур делать.
Он сел на обрубок бревна, вытащил из кармана кисет и подал его Максиму.
— Держи!
Максим тоже сел. Агапыч достал из второго кармана аккуратно сложенную для цигарок газету, но прежде чем оторвать бумажку, он, видимо, по привычке, развернул газетный лист и начал примериваться, с какой стороны лучше начать. Пока так-то примерялся, обратил внимание на большую фотографию, помещенную как раз в том углу, который для цигарки более всего пришелся ему по душе.
— Боже ты мой, — сказал он, и теплая улыбка разлилась по его загорелому лицу. — Счастье-то какое у людей бывает! А!
Максим взял газету из рук Агапыча.
— Ну-ка, дай сюда! Что тут такое?
С газетного листа глянуло на нас доброе, счастливое лицо молодого отца. Он держал на руках ребенка, одетого в распашонку и весьма довольного жизнью. Это была простая, обыкновенная фотография, какие часто встречаются в газетах и журналах с надписями о счастливом детстве и о хорошей семье. Но Максим отнесся
